О лошадях и людях - Кристи Кэшман

Но кое-что изменилось. Вчера этого еще не было: Уэс написал на клейкой ленте имена всех лошадей и налепил на двери денников. На душе становится теплее, словно сердце оттаяло. Должно быть, он специально так сделал, чтобы я знала их имена. Значит, хочет, чтобы я осталась?

Большой красивый серый в яблоках конь наклоняет голову над дверью денника и тянется мордой ко мне, напоминая, что я должна представиться. Наклейка сообщает мне его кличку: Боб.

– Привет, Боб. Какое простое имя для такого красавца.

Конь кивает в ответ, словно соглашаясь со мной.

На белой доске у входа в кабинет рукой Уэса что-то написано. «Я не разговариваю. Это мой выбор», – читаю я.

Ладно, учту.

Я глажу Боба и даю ему понюхать мою щеку.

Потом иду по проходу к следующему деннику. Бывшее место Дара. Я знаю, что его там нет, но не могу утерпеть и заглядываю поверх двери. Внутри стоит высокий игреневый конь, напоминающий великолепную бронзовую статую. Лента на двери гласит: «Сэр Дрейк». Он разворачивается ко мне и тычется мордой в живот. Дар тоже так делал, когда хотел, чтобы ему почесали лоб. Сэр Дрейк вытягивает шею, чтобы я могла дотянуться до подбородка.

– Ну, как тебе? – спрашиваю я его.

Мне смешно, что он такой требовательный. Вдоволь насладившись лаской, жеребец мотает головой и фыркает, усеивая мою руку мелкими черными точечками грязи.

– Спасибо и всегда пожалуйста, сэр. – Я наполняю водой ведро и кладу свежее сено в ясли. – Если вам понадобится что-нибудь еще, просто вызовите горничную.

Шагаю к следующему деннику. На ленте написано: «Вонючка».

– Как дела, мистер Вонючка?

На вид он намного старше остальных лошадей. Я останавливаюсь у входа, и конь поднимает голову от ведра. Нос покрыт бурой массой. Наверное, у Вонючки не все зубы на месте, поэтому Уэс добавляет воду ему в зерно, чтобы оно размокло и легче переваривалось. Иначе на выходе оно выглядело бы точно так же, как и на входе. Вонючка поводит ушами в мою сторону и снова ныряет мордой в кашицу.

– Не бойся, мне твоя еда не нужна. Я позавтракала медово-ореховыми хлопьями и пока сыта. – Когда конь успокаивается, уши снова разворачиваются вперед, но я продолжаю ждать у входа в денник. – Как дела, старина? Опять вчера вечером проиграл в бинго?

Вонючка смотрит на меня, не переставая жевать, потом качает головой вверх-вниз, давая понять, что я могу войти. Так меня учила мама: прежде чем войти в денник, нужно постоять минуту и убедиться, что лошадь тебя видит. Ты как бы просишь разрешения войти. Никто ведь не станет без спросу вламываться в чей-нибудь дом, верно? Вот и с лошадьми так же. Я подкладываю Вонючке свежего сена и доливаю воды.

Подойдя к следующему деннику, вижу приклеенную на нем записку: «Олив. В 15:30 – осмотр ветеринара, сопровождение беременности». Я смотрю на кобылу, затаив дыхание. Во всем мире нет ничего более восхитительного, чем новорожденный жеребенок. И я точно знаю, что нужно делать.

Берусь за вилы и чищу денник Олив, выметая из него все, даже довольно чистый слой опилок в углу. К приезду ветеринара обстановка должна быть безупречной. Я высыпаю два мешка свежих опилок в центре денника и разравниваю их ногой, вычищаю ведра для еды и воды и заменяю сено из тимофеевки в яслях на темно-зеленую люцерну.

Мама обращалась с беременными кобылами, словно они были золотыми. «Они вынашивают жеребенка почти целый год, – рассказывала она мне. – И если уж у людей возникают проблемы, когда ребенок начинает пинаться, то можешь себе представить, как тебя изнутри колотят четыре крошечных копытца».

Я веду Олив в помывочное стойло, фиксирую недоуздок двумя скобами и пропускаю воду, пока не начинает идти теплая. Мытье я начинаю с ног, чтобы кобылка привыкла к температуре. Олив опускает голову и начинает дремать. Она так и стоит, закрыв глаза и оттопырив нижнюю губу, пока я устраиваю ей расслабляющее теплое купание.

Живот у нее еще только начинает расти. Кожа обтягивает тело, а вены напоминают жилки на листе – такие же выпуклые. Я осторожно мою брюхо Олив, поливаю теплой водой и вытираю полотенцем, после чего укрываю сетчатой накидкой и веду обратно в чистый денник.

На следующих дверях значатся имена Джаспер и Мардж. В записке сказано: «Что бы ты ни делала, не разлучай эту парочку». Я стою на пороге и жду разрешения войти. Джаспер сначала строит из себя крутого и немного приплясывает.

– Привет, Джас. Кто-то сегодня встал не с той ноги?

Мардж, его соседка, напоминает помесь огромного першерона, и хотя она раза в три крупнее Джаспера, тот ведет себя так, будто обязан защищать свою даму. На самом деле на вид они совершенно друг другу не подходят: Мардж – большая девочка, а в Джаспере росту всего четырнадцать ладоней, как у пони. Но им, похоже, наплевать. У нас когда-то тоже была такая пара: Арт и Этель. Пони Арт с ума сходил по Этель, одной из крупных лошадей для скачек с препятствиями. Мама называла их старыми супругами, хотя Арт больше напоминал жеребенка. Когда их разлучали, начинался сущий ад. Я представляюсь Мардж и чищу оба денника, пока лошади уплетают завтрак.

То же я повторяю с Элвисом, гнедым чистокровным английским жеребцом, красно-серой кобылкой Бейли, караковым жеребчиком Марти, большим темно-буланым мерином Лео и смирным светло-буланым Уайаттом. В загонах и полях бегает еще не меньше десятка лошадей, и мне не терпится со всеми познакомиться.

Я чищу и натираю уздечки, которые Уэс повесил на крюк возле раковины, и мою ведра для корма. Пока я меняю воду, мимо хранилища кормов проходит сам Уэс. Он останавливается и смотрит на меня. Не могу разобрать выражение его лица. Он бесится? Я чем-то его расстроила? Отрываюсь от чистки и жду, что будет дальше. На миг мне кажется, что сейчас он все же заговорит и прикажет мне убираться ко всем чертям, потому что я ему не нужна и только мешаюсь под ногами. Но он вскидывает брови и кивает, а уголки губ слегка приподнимаются в слабом подобии улыбки.

Для меня это особенно торжественный момент. Губка для мытья ведер выскальзывает из руки и падает на пол.