Пока пророки молчат - Денис Геннадьевич Лукьянов

Псевдо-Хартман замирает. Медленно поворачивается к Герману. Зрачки наполнены густой, словно свежая гуашь, яростью.

– Она продолжается, – шипит сквозь зубы, – пока вся земля не станет столь же святой, как эта. Она продолжается для меня. Пока таких ублюдков, как ты, на ней не станет. И…

– Я понял! Простите. – Герман слишком хорошо знает, когда гнев стоит остудить; когда он, подобно алкоголю, столь же пьянящий, не развязывает язык, а делает все хуже. Как сейчас. – Но прошу, расскажите мне, что тут происходит? Я, кажется, слышал барабаны. Ночью. После комендантского часа. И какой-то крик. Хотя бы на ответы я имею право?

Псевдо-Хартман ударяет его больнее – кулаком. Разбивает губу. Герман слизывает кровь.

– Ладно, понял, ответов не ждать, – вздыхает он. – А на этом языке я плохо понимаю. Вернемся к предыдущему?

– Придется научиться понимать. Не твое собачье дело, что тут происходит, – скалится псевдо-Хартман. Вновь хватает Германа за подбородок. – Слушай сюда, ублюдок. У тебя сейчас два варианта. Либо утром ты уползешь отсюда, либо ты покажешь мне, что наснимал, и удалишь все, что мне не понравится. И если после этого я хотя бы раз увижу тебя с камерой…

– Хорошо, хорошо! – Герман сдается. – Смотрите, пожалуйста. Только руки бы мне развязать, можно хоть так? Не думаю, что вам захочется что-то удалить. Но воля ваша.

Псевдо-Хартман ухмыляется – победитель. Возвращается к стулу, берет телефон. А Герман понимает: что комендантский час, что барабаны, что крики – все здесь неспроста, иначе так яростно не возбудился бы этот военный без войны, командор без армии. Герман жалеет, что мало смотрел в детстве шпионских фильмов: может, и придумал бы хитрый план, вспомнив заветы Бонда, Джеймса Бонда. Удел журналистов – действовать по обстоятельствам. Пресмыкаться и соглашаться, если не требуется оплаченного скандала. Ничего, наснимает еще – лишь бы быстрее…

– Руки твои останутся как есть, – псевдо-Хартман подвигает стул ближе. Снимает с телефона блокировку – экран требует цифровой пароль. – Диктуй.

– Ладно, раз так, у меня есть еще один вопрос. Последний.

Псевдо-Хартман смеется – зло и хищно. Скалится опаснее прежнего. Открывает рот, собираясь что-то сказать, но замолкает, услышав холодные шаги по коридору.

– Ну наконец, паршивец, вернулся, как ты долго, – говорит, не оборачиваясь. Смотрит на Германа, держит телефон в руке. – Этому ублюдку, кажется, не помешает освежиться еще разок. А то слишком он любит задавать вопросы.

– Да тебе в целом тоже не помешает.

Удар, второй – и псевдо-Хартман падает, хватается за голову, ругается. Герман переводит взгляд на спасителя – Брамбеус заразительно смеется, кидает на пол железяку, невесть откуда взявшуюся, заходит за стул Германа.

– Сколько у них тут ненужного мусора. – Развязывает Герману руки под стоны побежденного. – Они явно смотрят мало кино, иначе бы давно поняли, что такие вещи разбрасывать опасно. Но куда им!

Веревки падают. Герман довольно вздыхает, первым делом потирает кисти.

– Ну вы даете, – присвистывает он.

– Нет, это вы даете. – Брамбеус хлопает его по плечу. – Уже успели вляпаться в передрягу! В первую же ночь! Господи, молодость – это прекрасно. Я могу еще долго причитать, но лучше бы нам побыстрее ретироваться отсюда. Телефон не забудьте. А он, – Брамбеус кивает в сторону псевдо-Хартмана, – придет в себя. Подлатают, не страшно. Найдут местного Айболита.

Брамбеус чуть ли не выдергивает ошарашенного Германа со стула. Только когда они, миновав плохо освещенные коридоры и поскрипывающие под ногами деревянные ступени, выбираются из подвала какого-то дома, Герман останавливает Брамбеуса и, еле сдерживая истерический смех, спрашивает:

– Вы что, следили за мной?

– А все вам да расскажи! – На горизонте прорезается рассвет, по пустыне ползут первые лиловые миражи утра, шелковые ткани, прикрывающие горизонт, тысяча и одно одеяние печальной наложницы. – Пойдемте скорее, а? Им до вас дела не будет, пока снова не припрет кому-нибудь морду набить. Ну или им теперь только до вас всегда и будет дело. Уж простите, я археолог, а не персонаж супергеройского кино.

– Значит, следили, – вздыхает Герман.

– Я этого не говорил! – Вскоре они оказываются в глубине улиц. Герман оборачивается – догадывается, что бежали с какого-то пустыря, не покидая границ самопровозглашенной Субании. Брамбеус облокачивается о стену, восстанавливает дыхание. – Но скажу другое. У меня есть новости. И вам, наверное, они понравятся – журналисты такое любят, да?

Герман не успевает ответить – Брамбеус уже идет дальше. Останавливается около яркой вывески, достает из внутреннего кармана куртки пачку купюр, со всей силы долбит в дверь.

– Вы что делаете?! – Герман хватает его за рукав.

– Просто смотрите и учитесь.

Дверь открывает перепуганный старик; за удивлением следует гнев. Старик хмурится, но отвлекается на протянутую пачку купюр – слишком большую плату за что-либо в Субании – и жест Брамбеуса: открыв рот, он тычет в него пальцем – есть, есть, гость очень хочет есть.

Старик вздыхает. Хватает купюры, нехотя приглашает войти, отхаркивает на пол, захлопывает дверь. Не смотрит на гостей – Герман с Брамбеусом усаживаются за столик в углу – и, пересчитывая выручку, скрывается где-то в темноте. Ночной свет уже погашен – только солнце падает на деревянные столы; атмосфера таинства, атмосфера старинного храма – произнесет ли кто слова молитвы или запоет о страшном конце?

– Вы всегда так делаете? – Герман кладет на стол телефон экраном вниз. Хочет сделать пару снимков – передумывает.

– Когда время поджимает, когда есть охота, когда меня преследует черт знает кто… Короче, когда припрет какое-нибудь «когда», – он пожимает плечами. Отряхивает руки – ладони все раскрашены хной. Поймав любопытный взгляд Германа, Брамбеус усмехается. – Осторожность никогда не помешает. Кто знает, когда из-за угла на тебя накинется джинн?

– Или солдат.

– Или солдат, да. – Брамбеус посматривает на наручные часы – механические, из темного металла. – Но, как вы уже убедились, его отключить намного проще. Ох, что с тобой стало, царство пресвитера Иоанна! Где твои бесчисленные войска со знаменами, где твои боевые слоны с изумрудными бивнями, где твои дворцы, полные сотен вельмож, где твои красавицы, закутанные в шелка, где твои пальмы, полные фиников, где твои звери виданные и невиданные – сто верблюдов с золотой шерстью, двести единорогов с изумрудными подковами, триста мантикор с парусиновыми крыльями, четыреста носорогов в серебряных панцирях да еще пятьсот купеческих слонов с изумрудными глазами!

Брамбеус вздыхает, смотрит в потолок. Герман совсем теряется – к чему тот вспоминает старинные сказки и легенды о великом африканском царстве?

– Печально, да? Все, что нажито непосильным трудом Иоанна, все вынесли!

– Если вы проверяете мою образованность и издеваетесь, как обычно, то ваш пассаж я понял, уставший. И еще множество чудес дивных праведного царства тут не хватает, да-да. Но тут, по-моему, дело почище. И вы, кажется, хотели мне что-то рассказать. – Герман замолкает, когда возвращается старик с