Пока пророки молчат - Денис Геннадьевич Лукьянов

– Ой! А оно мне надо, вот скажите? – Брамбеус принимается жадно жевать. Залпом выпивает половину стакана, достает старенький платок, вытирает губы. – Что вы так смотрите? Я столько путешествовал по странам любителей горячего чая, что спалил себе уже всю глотку. Меня и чистый спирт не возьмет!

– Вы случайно не Бегемот? – Герман не выдерживает, тоже надкусывает лепешку: приторная, сочная, мягкая. Мысленно подрисовывает Брамбеусу кошачьи усы.

– Если найдете мне примус, буду очень похож. Ладно, я плохо о вас думал – хотя бы шутить вы умеете. Не все в молодости потеряно! – Он прячет платок, кладет локти на стол, наклоняется к Герману, переходит на полушепот: – Так, ну хватит, к делу. Вы ведь тоже слышали ночью барабаны и крик?

– Да. – Герман перестает сомневаться, что Брамбеус следил за ним. – Я гулял и…

– Гуляли! Ха! Во слабак! Где ваш дух авантюризма?! – Раскатистый смех ударяет по голове молотом: Герману думается, мультяшным – таким, с которым Джерри мог бы издеваться над Томом. – Я шел туда целенаправленно. В общем, смотрите… Герман, вы бы диктофон включили. А то все забудете…

Герман вздрагивает. Точно же. Еще в институте взял в привычку – включать и записывать, оставляя название файлов автоматическими, «Голос 013», «Голос 015»; библиотека воспоминаний, библиотека откровений, библиотека пустой болтовни – никогда не знаешь, что пригодится. Герман снимает блокировку с телефона, запускает диктофон.

– Так вот, – Брамбеус довольно потягивается. Движения мягкие, плавные, кошачьи. – Когда мы с вами разошлись, мне повезло наткнуться на улице на одинокого старикана, сидевшего над шахматной доской. Говорил он, конечно, из рук вон плохо, через слово разобрать, но это ладно, я как-то общался вообще пустыми взмахами рук и мычанием, но это и не важно… Я подсел, мы немного разыгрались, и пока этот черт обыгрывал меня – не делайте такое лицо, это важно, я почти никогда не проигрываю в шахматы и карты, у меня опыт так развязывать людям языки! – я все задавал и задавал вопросы, а он отвечал. Лениво так, обыденно, но отвечал. В общем, Заххак, о котором вам уже известно, кто-то типа местного религиозного лидера. Я не знаю, может, вам аналогию с кино провести, чтобы понятно было?

– Я журналист, а не идиот. – Герман делает глоток остывшего чая, выдерживает паузу. – И так понимаю.

– Мне всегда казалось, что это синонимы. – Герман закашливается. Брамбеус машет руками. – Ладно-ладно, только не помирайте раньше времени! Положим, вы – исключение. Короче говоря, Заххак тут за главного. Это он предложил создать, кхм, государство, на его стороне проповеди и все вот это. Есть еще местный Вилли Вонка или какой Вандербильт, как вам угодно – короче, мерзкий барыга с наполеоновскими замашками. Как же ж там его зовут… Бакир, кажется.

– Ага, знакомы, – Герман не сомневался. – К сожалению.

– Исчерпывающе! Смотрю, вы время зря не теряли! Надеюсь, не купили у него леденцов, ставлю свой длинный нос на то, что девять из десяти – отравленные. А оставшаяся конфетка просто заколдованная. Ну и какое государство без армии? Собственно, с местным а-ля генералом вы уже успели познакомиться. Какая-то гоголевщина, не иначе.

Герман делает очередную мысленную пометку: опять они уперлись в русскую классику. Что, земляк? Почему тогда говорит с ним по-английски? Бегло, озорно.

– Но это не главное. Когда чертов старик уже поставил мне мат – обыграл, да, обыграл, а что вы улыбаетесь?! Ничего, и с вами как-нибудь сыграю, вот посмотрим, кто будет смеяться последним… В общем, я спросил у него про разные странности: ну знаете, вроде дождя из жаб, джиннов на улицах или хотя бы банальных несостыковок в мелочах. Тут, внимание, он опустил взгляд. Знаю я эту уловку! Значит, все плохо. Очень плохо. Он помолчал, значит, и рассказал – тут пропадают девушки. Ночью. И комендантский час не помогает.

– Как давно? – Герман стучит пальцами по столу. Задумывается.

– Ладно, вы хороший журналист! – Брамбеус хлопает в ладоши, допивает чай. На стакане остались следы хны. – Задаете правильные вопросы. Он сказал – со времен баобаба. Вот я и вылез побродить ночью. Мне не впервой, знаете ли. А вот вам, видимо… И еще говорят, что темнота – друг молодежи! Сначала было тихо. Потом…

– Барабаны и крик, это я уже понял. – Герман смотрит на остатки лепешки. Желудок урчит, но после рассказа Брамбеуса кусок в горло не лезет; от ночного удара до сих пор ноет голова, а мысли теперь – только о сестре. Девушки… – Только с чего вы взяли, что мне это будет интересно? Что вы вообще ко мне привязались?

Он глядит Брамбеусу прямо в глаза – как отреагирует, отражение какой эмоции наполнит зрачок?

– Так, наша песня хороша, начинай сначала, – Брамбеус устало рычит. – Еще раз: вы тут зачем?

– За сенсацией, – Герман отвечает заученной, как школьное стихотворение, фразой. Знает ведь – не только за ней.

– И чем вам не сенсация, а?! Или лениво впутываться в это дело? Может, вы из тех журналистов, которые готовы только сидеть и ударять пальцами по клавиатуре, притом со скоростью буква в минуту? Так зачем вы здесь, скажите-ка еще разок?

Герман не выдерживает едкой ухмылки Брамбеуса – допивает чай залпом, обжигает язык, морщится.

– Я приехал за сенсацией. – Ни к чему Брамбеусу знать всю правду. Да и самому Герману ни к чему ее постоянно вспоминать. – Разочаровался в профессии и поехал за сенсацией. А вы-то, скажите, зачем здесь? Летите на неприятности фантастического толка, как конспирологи на очередной неопознанный упавший объект?

Брамбеуса разрывает от такого громкого смеха, что даже старик выглядывает откуда-то из темноты, косо посматривает на их столик. Видимо, убедившись – все в порядке, гости сыты, довольны, не буянят, – вновь исчезает.

– Какое совпадение! Я тоже разочаровался! Вы сами напросились на рассказ!

Гранит науки Брамбеус грыз с удовольствием, и напоминал он ему скорее карамельные леденцы на палочке – сладкие, манящие; пока все остальные, что в школьных сочинениях, полных помарок и выдуманных слов на листках в линеечку, что в институтских разговорах после пар, скрашенных купленным в соседнем магазинчике сидром, сомневались в собственном выборе, лихорадили невозможными профессиями, Брамбеус все уже знал, все решил. С тех пор, как впервые увидел авантюриста с хлыстом и в шляпе – отец купил кассету с «Индианой Джонсом» и смотрел вместе с ним. Неуемное детское воображение сделало свое дело: яркие, несбыточные сны преследовали много ночей – позабыть их было невозможно. И Брамбеус – «Представьте, Герман, что так у меня и было написано в студенческом, ха!» – учился с фанатизмом, давно приняв для себя: да, жизнь археолога никогда не будет похожа на кино, ей не хватит сочности красок и динамики кадров. Разве это проблема? Можно добавить их самому.