Это ты, Тичино? (сборник новелл) - Фабио Андина

— Даже тех, из другой команды?

— Даже их, падре. Никого. Ни души.

— Все уже поняли, к чему дело идет, — говорит Трубач и пьет.

— Подумать только, какой персонаж этот бедолага Мики, — говорит священник. — Я его мало знал. Я ведь в этом приходе всего два года. Но у меня сложилось о нем свое мнение. Он как сбежавшая из стада овца.

— Ага. Черная овца нашего городка, — говорит Оресте и кладет колоду карт на столик. Пьет.

— Больше чем овца — баран, — говорит Трубач.

— Вечно настороже.

— Со всеми бодался.

— Избыток тестостерона.

— Вот уж точно. Тестостерон. Если и есть ему оправдание, то это переизбыток тестостерона.

— Вот и сорвался с цепи.

— Ну и ничего. Это жизнь…

— А помните тот раз, когда…

Вон они. В баре. Четверо мужчин сидят за столиком, пьют вино и несут всякую чушь про бедолагу Мики. Теперь, когда он в двух метрах под землей, им это дается легко. Похоронили всего час назад, а они уже злословят о нем. И вполне может случиться, что эта чушь раздуется до легенд. И через несколько лет кто-нибудь напишет об этом книгу.

Посмотрите, как они пьют, как говорят, как смеются. Так всегда бывает, когда кто-то умирает. Собираются и рассказывают: «А помнишь тот раз, когда…» Или: «А вот в другой раз, когда…» Любители почесать языком. Сплетники. Обычные сплетники, сидящие в баре. Теперь вдруг эти четверо заметили, насколько у них длинные языки. И что они умеют ими пользоваться. При жизни бедолаги Мики они никогда ничего не говорили ему напрямик. Боялись столкнуться с ним один на один. Хоть и считались закадычными друзьями, но в его присутствии рот приходилось держать на замке. И не без причины. Я их не виню. Тяжелым он был человеком, бедолага Мики. Которого все предпочитали обходить стороной, если он не в духе. Пускал в ход кулаки. Все говорил прямиком и не стеснялся в выражениях. В отличие от них, всегда говорил то, что думал. И поступал соответственно. Да, я знаю. Он никогда не был святым. И за семьдесят шесть лет никогда к этому не стремился. А они… Взгляните на них. Кучка лицемеров…

Слышите этих четверых? Только посмотрите на них. Священник — и тот туда же. Угостили его вином, он послушал-послушал да и вставил свое слово. Освоился, раскрепостился. In vino veritas?[5] Как бы не так. Ему просто не терпелось высказать все, что накипело. А до этого помалкивал. О бедолаге Мики — ни полслова. Боялся, как бы не схлопотать по физиономии. А тот бы не постеснялся, я вам скажу. Разве он поглядел бы на сан? Врезал бы по всей строгости, только дай повод. Скажи священник некоторые вещи прямо в лицо бедолаге Мики, тот бы не раздумывая его отлупил. «А, думаешь, священника нельзя? — сказал бы бедолага Мики. — Он что, неприкасаемый? Разве это ересь — отлупить священника? Или богохульство…» Он считал священника таким же человеком, как и все. Ни лучше ни хуже.

А знаешь, что этот священник, который сейчас хлещет халявное вино, не хотел отпевать бедолагу Мики? Тот был крещеным, принял первое причастие, в общем, был христианином. А падре не желал отпевать его в церкви. Хочешь знать почему? А вот послушай. «Не стану отпевать в церкви убийцу», — заявил он дочери покойного, дочери бедолаги Мики. Так прямо и сказал. Понимаешь? Та темная история с грибником из Комо случилась сорок лет назад. Не стану ворошить былое — все равно бедолага Мики уже в могиле, и жена его умерла, и тот самый грибник. Дело закрыто. Но что может знать о тех давних событиях священник, проживший в этом городке всего пару лет? Что? Ничего он не знает… Одни разговоры. Бла-бла-бла. Сотрясение воздуха. Бла-бла-бла. «Я убийц не отпеваю». Так и сказал. Явился, когда бедолага Мики лежал на кровати уже холодный. Почти полдня как мертвый. А между прочим, мог бы прийти, пока тот был еще жив. Ведь когда дочь звонила ему, умоляя прийти причастить отца, тот уже был на последнем издыхании. Но священник ответил по телефону, что у него неотложные дела. «Приду, как только смогу, сделаю все, что в моих силах…» Вранье. Я-то прекрасно знаю: он в то время сидел дома без дела. Что, вы думаете, делает священник утром? Он сидел дома, положил телефонную трубку, медленно обвел взглядом комнату — и не нашел себе занятия. Взялся чистить духовку… Ты представляешь… Вот как.

Затем отобедал, подремал на диване, посмотрел телевизор. И лишь потом наконец направился в дом бедолаги Мики. Встал перед покойным и долго смотрел на него как ни в чем не бывало. Даже не перекрестился. Просто вызывающе. Будь бедолага Мики жив, он бы его живьем съел. И так пришел с опозданием, а он еще и не перекрестился. Когда встречаешь человека, ты же подаешь руку, разве нет? А перед покойником крестишься, или я ошибаюсь… Так вот, он этого не сделал. Тогда дочь взяла его за грудки и спросила сама. Там, перед мертвым отцом, спросила, почему, почему он не пришел вовремя, чтобы причастить бедолагу Мики, пока тот был еще жив, почему он даже не перекрестился. Ну а священник и выдал эту чушь про убийство. И только тогда дочь все поняла. Понимаешь, когда ее отец был жив, тот священник, глядя ему в глаза, видел перед собой убийцу. Так-то. Они встречались в церкви, пересекались на улице, может, даже обменивались парой слов: «Привет, как дела?», «Хорошо, спасибо, до свидания…» И священник никогда ему этого не говорил. Отмалчивался. Улыбался ему. А теперь дочь получила неопровержимое доказательство: стоило ее отцу повернуться спиной, как священник принимался о нем злословить…

Представь, в каком мире мы живем. Даже священникам не хватает духу честно все высказать наедине. Совсем растеряли былой авторитет. Прежде их боялись за грозные слова, что могли обрушиться на голову. Безо всяких глупостей, у них была власть. А теперь приходится бояться того, о чем они тебе не говорят. Что за мир… Все перевернулось с ног на голову. Но, чтобы поставить точку, позволь процитировать одну фразу, которую я где-то вычитал, — она нам как нельзя лучше подходит. Так вот. «Воистину, если бы каждый знал, что говорят о нем за спиной, четверо друзей не сидели бы в баре и не перемывали бы тебе кости». И это всё.

В средней