Друг мой, кот... - Наталья Александровна Веселова

и потея, выгреб на уже совсем несмешную концовку… Он с ужасом ожидал, что сейчас повиснет неловкое молчание – но Гостья сердечно расхохоталась, из глаз ее побежали веселые теплые лучики – и Скульптору легко и хорошо стало на сердце. Он догадался, конечно, что она наделена врожденной деликатностью и не захотела толкнуть падающего – многие женщины на ее месте сделали бы это с мстительным удовольствием – а предпочла ненавязчиво протянуть руку помощи, спасла шаткое положение, заслужив тем самым его уважительную благодарность. Его сердце инстинктивно потянулось навстречу ей – ее глубоким глазам, низкому серьезному голосу, всему ее тяжелому ленивому телу… Он никогда не обнимал крупную женщину, и сейчас ему представилось вдруг – как спокойно и радостно могло быть, если бы… Он даже отодвинулся слегка от греха подальше, но от ненавязчивых чар ее уйти не удалось: его прорвало на откровенность. Опять, как в прошлый раз, понесло в детство – и припомнилось сразу, как однажды, упав на школьном паркете от подлой подножки, он сломал себе руку в двух местах – и ему вправляли смещение без всякого наркоза. Маленький и одинокий, он кричал и рвался из рук почти лежавших на нем двух могучих милосердных сестер, которые и тогда были не юными, а теперь уж наверняка померли; но бесстрастный средних лет врач – ныне точно уже покойник – не обращая никакого внимания на вопли страдальца, долго пытал его, как в гестапо, потом отстранялся, критически оценивал результат и, покачав головой, вновь приступал к истерзанной, тонкой, как ветка, руке, желая, вероятно, довести свою работу до совершенства… Ужас тех нескончаемых минут не покидал Скульптора всю жизнь, иногда преследуя на рубеже сна и яви, а вот рассказал Гостье, увидел в ответ искреннее, так и рвавшееся наружу сочувствие, и вдруг с изумлением понял: все, отпустило. Навсегда. Она тоже рассказала ему о себе, вернее, о двух своих мальчиках-школьниках, разнояйцовых двойняшках, его внуку ровесниках, что, как во все века водилось, не слушаются матери, грубят и своевольничают, из школы носят двойки, а из двора – синяки, а ее опять на неделе вызывают к директору… Ничего особенного не говорила – а Скульптор внимал ее речам, как дельфийскому оракулу, потом сорвался с места и принес старый плюшевый альбом, куда еще мама Таня подклеила всю его детско-юношескую нехитрую историйку… Гостья долго смотрела на групповую фотографию 1963 года, где, лет за пять до ее рождения, сфотографировали его с новыми товарищами, новоиспеченными рядовыми Советской Армии, сразу после принятия Присяги. Сказала очень печально:

– Скажите, а почему… Когда я вижу всяких там солдатиков… Или матросиков… В форме, с оружием, гордых таких, красивых… Почему мне всегда так их жалко, а? Почему плакать хочется?

Он рискнул прикоснуться к ее плечу – так, вскользь, без всяких намеков:

– Может, это оттого, что у вас – сыновья? Были бы дочери – возможно, вы бы так не реагировали? – и почувствовал, что Гостья отчетливо вздрогнула под его рукой; на всякий случай он убрал ее подальше.

Чтоб утешить – осторожно вынул из альбома небольшую серую фотокарточку, на которой его молодая мать, закрывая собой выкушенную осколком часть отцовского тела, стояла рядом с ним в белом беретике на фоне родного барака на Морском – и это было их единственным совместным изображением. Еще одно фото отца сохранилось только в его комсомольском билете – и все…

– Дайте… На время… – Гостья жадно схватила снимок. – Я отсканирую и помещу среди других иллюстраций к статье! Вы, когда прочтете – увидите, я там и про детство ваше немножко… Как кстати! Надо же!

Отказать ей он уже не смел и, внутренне трепеща, кивнул:

– Только смотрите… Это ведь драгоценность… Вы понимаете…

На мгновение она сжала его руку:

– Можете не говорить…

Рука на руке лежала долю секунды, но Скульптор сразу же понял, что это быстрое и теплое дружеское пожатие забыть ему придется нескоро. Он теперь полностью доверял ей – настолько, что поделился очередным своим недоумением:

– Знаете, что я вам хочу сказать? За мной кто-то с месяц уже следит, как мне кажется… «Сейчас она решит, что я параноик», – некстати прошла совсем не безумная мысль.

Гостья посмотрела без всякого недоверия:

– Что, правда, что ли? Вы уверены? Смотрите, сейчас действительно всякое случается: не забывайте, где живем. Почему вы так считаете?

Он постарался рассказать потолковее:

– Видите ли, повадилась тут машина одна – «Самара» серебристая такая, самая затрапезная. Я сначала не обращал особого внимания – мало ли во дворе машин, да и меняют их люди теперь часто. Дом у нас большой, как видите, рядом другие, так что ничего необычного. Потом замечать стал – черт возьми, она мне слишком часто на глаза попадается! Выхожу из магазина – стоит. К заказчику подъезжаю – смотрю, и она паркуется поблизости. Номер посмотрел, думал, похожие просто машины – ничего подобного: одна и та же. Как в кошмаре: где я из моей «Нивы» выйду – там сразу и «Самара» неподалеку, хоть ты что делай… Думаете, я спятил?

– Водителя рассмотрели? – деловито спросила она.

– А как же! – гордо сообщил Скульптор. – Раз, из машины выйдя, я не по своим делам пошел, а прямо к нему: ну, думаю, посмотрим, как ты завертишься, дружок! Подошел, нагнулся – и прямо в рожу ему глянул. Он, правда, отвернулся сразу, аж вниз нырнул, но я успел разглядеть: лет за сорок, чернявый такой, крупный…

– Господи, кавказец, что ли?! – ахнула Гостья.

– Нет, славянин, это факт – я ведь профессионально такие вещи ловлю – ну, там форма черепа, глаз, носа… Русский он, просто темный. Но вот что: я его никогда в жизни раньше не видел! Никогда! Это у меня тоже профессиональное – я бы запомнил! Не знаю его, вот в чем штука! Что ему от меня понадобилось, а? Думал к участковому сходить, пусть бы хоть по номеру эту машину проверили, да стыдно как-то… Кому за мной следить? Что у меня брать? Работы? Да кому они нужны… Их и в подарок-то не всегда принимают – ставить некуда… Деньги? Да я пенсионер вообще-то, концы с концами только заказами свожу – редкими и нерегулярными… Зачем меня пасти? Квартира? Так она на дочь и внука давно отписана, это проверить легко… Скажут про себя – мол, сбрендил старикашка, вежливо выпроводят – и все дела… А может, действительно, сбрендил?