Друг мой, кот... - Наталья Александровна Веселова

Она улыбнулась – и улыбка теперь была ласковая; с чего это в прошлый раз она ему хищной показалась?

– Что не сбрендили это точно, но могли ошибиться, – сказала мягко. – Поскольку особые причины за вами охотиться действительно, как будто, отсутствуют (хотя кто знает), то и прямой опасности нет, скорей всего. Вы все же понаблюдайте еще. Убедитесь – ищите концы в милиции, без знакомства не ходите, засмеют. Если что – я буду вашим свидетелем. Заявлю, что вы мне жаловались уже, что я тоже эту машину видела. Интересно, здесь она сейчас, «Самара» эта ваша? – и Гостья потянулась рукой к шторе, желая выглянуть в окно.

Отодвинула – и ахнула на хлынувший ей в ночное еще лицо отчетливый белый свет:

– Боже мой, это что – утро уже?! Господи! Я думала, не больше полуночи!

Он глянул во двор:

– Нет ее сейчас. Хорошо мы с вами посидели… Не было б только теперь у вас дома неприятностей… – и глянул исподлобья: знал ведь досконально, что у нее там не только распрекрасные двойняшки, но и папа их во всей красе – тоже; ревность заворочалась в нем и приоткрыла свой мутный глаз.

– А-а, – женщина презрительно махнула рукой. – Думают, я у родителей ночую, это не впервые… И отлично: дети сейчас уйдут в школу, а… – она запнулась и впервые заметно смутилась.

«…муж на работу», – мысленно досказал за нее Скульптор, жестоко укушенный вполне проснувшейся ревностью.

– …а я приеду домой, завалюсь в постель и без помех высплюсь, – вывернулась Гостья, как ни в чем не бывало.

Он поднялся, не глядя на нее: все очарование минувшей ночи враз померкло от ее маленькой, но такой значительной недоговорки.

– Да, – произнес упавшим голосом, – конечно. Конечно, вам надо собираться…

Он опять смотрел, грустно припав лбом к жесткой оконной раме, как внизу ее скромный «оппель-кадет» (теперь он это знал точно) осторожно маневрировал среди невежливо припаркованных в самых неожиданных местах, еще не разбуженных, покрытых быстро тающим инеем машин, и думал, что она-то, может, и выспится этим утром всласть, но ему заснуть уж точно быстро не придется…

За одну ночь лед на доступном взгляду куске Невы приметно почернел: весна все-таки пробивалась и к Питеру из своего бесконечного далека. Сколько еще таких весен ему предстоит увидеть? Десять… При хорошем раскладе – пятнадцать… Двадцать – это уже из области фантастики… А ей? Все сорок, если без рака обойдется… Он был рад, когда зазвонил телефон.

В такую рань мог возжелать немедленного общения только один человек на свете – тот, кто давно мог позволить себе пренебречь условностями. Жена. Они расстались, не разведясь официально, одиннадцать лет назад, из них вовсе не общались пять, а потом, столкнувшись нос к носу на очередном идиотическом вернисаже, заговорили, как давние друзья – и так продолжалось до самого последнего времени. Темой долгих спокойных бесед всегда была покинувшая их не сильно им любимая дочь, равнодушный американский внук, ничуть не утолявший потребности в ее «бабушкинских» чувствах, потом ее же внезапный, с удивлением встреченный диабет и уже его вечно на ровном месте бунтующая печень. Иногда он Жену обрывал, иногда выслушивал – смотря, как карта выпадала. На этот раз склонен был подчиниться равномерному журчанью ее звонкого, невзирая на шестьдесят пять лет, голоса – и прилег с трубкой на диван, изредка в нее для порядка угукая, – а перед глазами все вставало чудное открытое лицо в обрамлении светлых мягких локонов, мерещился яркий и смелый – не пресловуто «свеженький», как любила Жена! – аромат явно дорогих и непременно французских духов… Они все равно должны хоть раз еще встретиться: фотографию-то она ему обязательно приедет возвращать! И вдруг какое-то пролетевшее мимо и не пойманное вовремя слово Жены заставило его прислушаться к тому, что она говорила:

– …почему и нет? Ты не волнуйся, я ведь давно все простила – теперь лишь бы Бог тебя простил. Мы же старики с тобой уже, в сущности, нас эти отношения… всякие там… больше не волнуют. Ну и давай тогда попробуем. Что терять? И так уже все потеряли, что можно… Старость-то одинокими встречать… Сам понимаешь… Мы же не чужие с тобой, столько лет прожили. Как ты считаешь? Эй, ты что – заснул там, что ли? Ответь что-нибудь, я что, зря полчаса распиналась?

Только тут до Скульптора дошло понимание простого факта, что эта честная и щедрая женщина предлагает ему сойтись с ней снова, чтобы жить и умереть вместе. Предлагает вкупе со своим прощением, которого вслух до сих пор никогда не произносила. Предлагает свою заботу и дружбу, взамен прося лишь одного: не покидать ее больше одну. Предлагает то, о чем он уже исподволь задумывался, не решаясь только первым заговорить о будущем, помня о своем пожизненном «непрощенном» состоянии. Предлагает сама… Но сегодняшним утром, с этим светлым лицом перед глазами – выглядя полным кретином, да им, по всей видимости, и будучи, он в ответ мог только промямлить, как мальчишка, застигнутый за воровством яблок в чужом саду:

– Я… не знаю… Слушай, как-то все… неожиданно…

Жена на расстоянии чувствовала его всегда. Он ее – тоже. Поэтому тот вид молчания, которое сразу же установилось на том конце провода, он безошибочно определил как предгрозовое. Миг – и все громы и молнии обрушились ему на голову:

– Ах, во-от оно что… Следовало мне и раньше догадаться… Эти… – издевательски, – от-но-ше-ния… не интересуют только меня. А ты и сейчас еще не нагулялся. И ждет тебя гусарская смерть когда-нибудь… На очередной… – деликатное воспитание не позволило ей уточнить, на ком именно. – Что, права я? Отвечай немедленно! – хорошо знакомый звон близких слез отдался ему в голову.

«Хм. Благодарю покорно. Снова твое нежное сердце носить в трепетных ладонях – это уж извини, милая…».

– Да, – злорадно сознался он, тихонько бурля восторгом. – В моей жизни, кажется, действительно… Во всяком случае, я не готов сейчас обсуждать эту тему…

– Угу, – уже вполне стервозно отозвалась она. – Понимаю. Давай дальше, скачи на белом единороге. Только в зеркало на себя чаще поглядывай, – и трубка часто и оскорблено запищала.

Червонец, мирно проспавший всю ночь на стуле по соседству с Гостьей, проснулся только теперь и мягко прыгнул хозяину на живот, сразу прижавшись щекой к его груди,