Проблески - Айрис Вольф
Он постучался. Залаяла собака.
Лай смолк, и Лев знал, что она на пути к воротам. В соседнем доме снова шевельнулась занавеска.
Это не только другой велосипед, сказала Маринела вместо приветствия, но и черной вороны больше нет на руле.
— Да, улетела, — подтвердил Лев.
— Но одну птицу ты все еще выгуливаешь.
Пока она готовила еду, он чинил колодезный насос, который слабо качал. Корова с бесцветной шкурой и слишком короткими передними ногами с интересом наблюдала за ним.
Маринела не спросила, почему он снова очутился здесь, она накрыла стол на веранде, взяла хорошую посуду; он увидел это и заметил также, как она его откровенно разглядывает. В словах Маринелы не скрывалось расчета. То была речь жары, зеленых холмов, работы, которая никогда не кончалась, никого не щадила, речь тела, не языка.
После того как они поели — молча, ограничиваясь лишь обрывками кратких фраз: еще соли, не хочешь ли воды, это вкусно, большое спасибо, — он хотел помочь ей убрать со стола. Она положила ладонь на его руку. Он ощутил ее кожу, теплое прикосновение руки, и у него мелькнула мысль или скорее картинка. Выражение ее лица изменилось, словно она увидела то же самое.
Маринела показала ему душ: бочка для дождевой воды на деревянной конструкции и лейка. Вода была приятно теплой, на табурете лежали приборы для бритья. Должно быть, это она положила, пока он мылся. Он побрился перед зеркалом на деревянной стене, его лицо преобразилось, как всегда и бывает, когда сбриваешь бороду.
Со стола было убрано. Собака не собиралась следить за ним и все-таки следила. Корова подогнула колени и улеглась посреди двора. По деревенской дороге везли ручную тележку, в ней гремели бидоны, пахло дымом от сжигаемой листвы.
Маринела переоделась, протянула ему стопку водки. Они пили стоя, и когда Лев собирался сказать нечто такое, что объяснило бы его пребывание тут, оправдало бы его присутствие здесь в ночи, продлило бы его, она ступила в дверной проем, будто ключевой вопрос был давно обговорен. Штора из нитей обрамляла ее образ, светлыми струями ниспадала вдоль ее тела. Наполовину в доме, наполовину на веранде, одна рука на дверном косяке, она обернулась.
Она смотрела на него так долго, пока он не понял.
Шесть
Sușia zavela vouca tai iahnia ed vodii. Vouc sa zoper mai edhori a iahnia malo mai udoleni. Vouc sa hapeu vedete ez iahniam: «Ta cio», zazvidau oven «calamuteș vodu, cotru ia piu?»[5]
В комнату входишь не иначе как в музей. Снаружи мог царить ясный день, могло стоять лето, мир мог хоть в огне гореть, а в горнице буники было темно и прохладно.
Несущие опоры делили дом на две половины: в одной — плита и кровать, другая — праздничная. В ней царило неприкосновенное состояние. Мебель, казалось, дремала, ни пылинки; покрывало на диване гладко застлано, подушки выстроены аккуратной шпалерой. Комната чисто прибрана, всегда готова к приему гостей, но Лев-то знал: горница предпочитала оставаться без них. Детьми они были убеждены, что там живет привидение, и когда их посылали туда за чем-нибудь, они старались там не дышать.
Пока не дышишь, с тобой ничего не случится.
Буника всегда пребывала в движении — между кухней, хлевом, сараем. У нее в хозяйстве имелись многочисленные куры, дюжина овец, которых пастух скоро выгонит на выпас, и серый, как пыль, осел, которого она называла măgăruș, «ослик». Даже поздним вечером она не находила покоя. Стоя у ворот, беседовала с соседками; ее белая ночная сорочка светилась в сумерках; она гладила белье при свече, подстелив на стол покрывало, брала с собой в поле транзисторный радиоприемник, — даже если все принадлежало сельскохозяйственному кооперативу, она все равно называла это своим полем. Мол, поля отданы во временное пользование государству, а когда дело уладится, они получат их обратно. Приемник работал всю ночь, чтобы отпугивать диких свиней. Надеюсь, не на волне «Радио Свободная Европа», шутил Лев. Ну что ты, говорила она, свиньи должны оставаться коммунистическими.
Буника не сдерживалась, иначе бы ее настигли духи прошлого, черт или страх. Для буники покойники не были мертвыми. Она считала суеверием, смешным заблуждением думать, что покойники не способны свободно перемещаться между тем светом и этим. Потому к каждому застолью ставила один лишний прибор.
Считалось, что странствующие души не могут вовсе разговаривать или делают это с трудом. Как же тогда возможно, чтобы они просили еды, задавался вопросом Лев. И что, все покойники должны есть из одной тарелки? Муж буники, ее сын (его отец), ее родители, деды да и вся ее родова́, ведь все они имели возможность странствовать между мирами. Разве нет?
Его бабушка жила на другом конце деревни. Другой конец деревни располагался чуть выше, а поскольку «выше» всегда означает несколько лучше, жители верхнего края приписывали себе некоторое превосходство. Здесь, на севере страны, все обстояло так же, как и в больших городах: живущие наверху обладали лучшими условиями, чтобы обороняться при нападении, воздух был у них чище и вид из окна красивее. Внизу, как знали все, скапливался — что у вина, что у людей — мутный осадок.
Мать Льва предпочла бы, чтобы между ней и буникой оказалось побольше улиц, а еще лучше — поселений. По крайней мере, они жили так далеко друг от друга, что поход в гости требовал специально одеться. Навещаешь свекровь — надевай жакет, одна из любимых поговорок Лиз.
Возможно, они бы никогда не сознались, но, как предполагал Лев, обе женщины испытывали взаимную симпатию; а если и нет, то наверняка привыкли одна к другой за долгие годы. Правда, его бабушка любила выставить напоказ свое превосходство (положение ее дома, ее жизненный опыт, национальность), и лицо Лиз в таких случаях становилось каменным, но в решающие моменты жизни они могли положиться друг на друга.
Буника редко хвалила его мать. А если и хвалила, то говорила: у твоей матери золотые руки. И это было правдой. Лиз умела шить, вязать, вышивать, а когда украшала пирог или красила яйца луковой шелухой, результат в его аккуратности и искусности вызывал удивление. В свою очередь, Лиз признавала, что буника всегда давала дельный совет в трудном положении. Собственно, она знала, как помочь, еще до того, как ты вообще догадался, что попал