Шлюха - Нелли Аркан

Взрыва, и, лежа в траве, считая звезды вместе с соседскими детьми, отыскивая Большую Медведицу, я, быть может, сказала себе, что если уж нужно, чтобы я была пылинкой, то, по крайней мере, я буду отдельной пылинкой, подальше от других, слипающихся в кучу пылинок, подальше от суеты, от отчаяния, когда они понимают, что всего лишь пыль, и с того самого дня, как меня впервые отправили в школу, с пустым ранцем за плечами, с тех пор, как я поняла, что в мире миллионы детей, таких же как я, плача без стеснения над восковыми карандашами, от которых остались одни ни на что не годные огрызки, потому что сотни детей их уже исписали, я знала, что теперь либо я, либо они, что не надо больше любить книги и людей, потому что их слишком много, и что я должна вырваться из этого «слишком», обратить его в ничто, потому что иначе оно может все собой заполонить и заставить кого-то, сама не знаю кого, забыть про меня, видите, я всегда первая готова сделать это, уйти и забыть, и я никому не позволю пригвоздить меня к постели, никогда в жизни, и я не собираюсь говорить вам о своей матери, успокойтесь, у меня к этому больше нет никакой охоты, я уже далеко от ее мира снов и постелей, теперь мне надо догнать моего отца в его хождении взад-вперед между работой и домом, чтобы удостовериться, что он вполне то, что есть, что он той же породы, что и остальные, те, над которыми я насмехаюсь, перемигиваясь со своими приятельницами за столиком.

_____

Мой отец верующий, ходит в церковь и припутывает Бога ко всему, ему всегда есть дело до людской злобы, впрочем, его это никогда не утомляет, но всякий раз удивляет, вернее, он делает вид, будто удивляется, но я-то знаю, что он всегда начеку, что слышит он только дурные новости по телевизору и в газетах, мировые катаклизмы пробуждают в нем словоохотливость, и он меня утомляет, потому что повторяется, несет ерунду, да и вообще разговоры о войне меня не интересуют, это слишком большая тема, слишком далекая от моего белья от Лежаби, война меня не интересует, кроме дымящихся под африканским небом груд трупов, которые я видела в репортаже о Руанде, сотни тысяч изрубленных тесаками тел на сорокаградусной жаре, такое не забыть, даже мне, забывающей все, и трупы в той стране уже нельзя назвать трупами, так быстро они разлагаются, так сильна природа в том краю, что возвращает себе все, грибы растут прямо на глазах, а дерьмо превращается в цветок, это и есть закон джунглей, жизнь берет свое, и запах тоже, красная кровь на черной коже, это буйство красок как у фовистов, эта бойня в стране холеры и мачете, я не могу этого понять, я, телка, которую заботит только фигура, которая наводит красоту перед завтраком, и потом, политика и все такое, это не самые доступные темы для такого отца, как мой, это слишком сложно и требует усилий, надо уметь забывать о Боге на то время, пока внимательно всматриваешься в мир, а главное, мой отец хочет верить, что все люди, и черные, и белые, заражены властолюбием, эгоистичны и бессердечны, ему нравится думать, что мы живем под игом зла и чего-то там еще, что жизнь на этом свете никогда не будет просто жизнью, но испытанием, жестокой борьбой против тысяч пороков, которые надо изобличить, да, надо больше страдать, иначе мысль о рае будет не так привлекательна, и чем больше страдаешь, тем лучше доказываешь глупость других людей и их грязных желаний, а чем больше страдаешь от глупости, тем возможнее становится рай, и зачем нам половые органы, если мы так ими пользуемся, половые органы, за которые приходится расплачиваться вечной мукой, гореть заживо, гореть подобно тому, как я падаю, бесконечно, тело возрождается прямо в огне, чтобы гореть снова, вот она, настоящая мука, кожа остается девственной, поскольку не несет следов вчерашнего ожога, и ты падаешь в этот вечный костер, и уже не можешь выбраться, и беспрестанно умираешь, но никогда до конца.

Правда, я не уверена, что мой отец верит в это по-настоящему, в вечные муки и вечное блаженство, а впрочем, верит или нет, это не имеет никакого значения, потому что все это сказки, что он мне рассказывал перед сном, из которых я больше всего помню про золотого тельца и Чермное, то есть Красное море, которое я таким себе и представляла, красным, про Содом и соляной столп у его подножия, про женщину, окаменевшую оттого, что обернулась на пылающий город, образ был так прекрасен чрезмерностью кары, женщина, мгновенно превратившаяся в белокаменную статую, и я часто думала, что же с ней стало потом, после того как город был уничтожен, на следующий день, в свете того, что случилось, может, ее перевезли и сохранили как произведение искусства, или просто бросили, фигура, которую сглаживает ветер, пока она не обратится в бесполезный прах, кто знает, история об этом умалчивает, история не интересуется такого рода вещами, судьбой после судьбы, и мой отец тоже не интересуется, но он все же предостерег меня от непослушания, рассказав о безрассудстве женщины, пожелавшей вкусить запретный плод, он мне сказал еще, что неизвестно, почему той женщине нельзя было оборачиваться на город, главное, что она это сделала, вот что надо себе уяснить, это было только испытание, чтобы проверить, до какой степени она дорожила жизнью, до какой степени ее исконная природа могла отвратить ее от Бога, но папа, спрашивала я, неужели я тоже превращусь в соляную статую, неужели Бог и меня подвергнет испытанию, не знаю, дочка, но ты должна оставаться послушной и просить прощения, всегда, прощения у тех, кого обидела, прощения за то, что солгала, украла, убила, прощения за то, что на тебе неизгладимое пятно, укус змия, надо сказать, что отец любил рассказывать мне о змеях и о Марии, об этой Матери Божией, стоящей на маленьком глобусе, попирая ногой голову черной змеи, а почему она босиком, опять спрашивала я, ну как змея ее укусит, ей бы надо кожаные сапоги, чтобы обезопасить себя, и каждый вечер я молилась, сложив руки перед ртом, Господи, сделай так, чтобы я была хорошей, чтобы папа меня любил и чтобы я была хорошей, защити мою семью и что там еще, все это осталось слишком далеко, и в любом случае я уже никогда не буду молиться,