Повести Варшавского - Сергей Викторович Мартьянов

В поликлинику Варшавский пришёл вовремя и громко объявил, что у него талон на девять часов сорок минут. Ему ответила женщина в круглых бусах, мол, будете за мной. В коридоре в основном сидели старухи, компания неприятная, из мужчин – лысый пенсионер в просторном костюме, под которым топорщилась тёплая клетчатая рубашка. «Деревня», – определил его Варшавский и поискал глазами место, на которое можно было бы сесть. На полу его внимание привлекли белые женские унты. «Наверное, из меха белой коровы или белой лошади», – понял он и увидел старуху в синем милицейского типа костюме, завёрнутую в белую вязанную дырявым узором шаль. Что-то забытое было в её облике.

«В таких костюмах ходили в казённых местах. Бледное, нежное лицо, неуловимый взгляд. Просто. Просто, если подумать, тогда женщина была моего возраста, не старше. Неужели она так сдала и так изменилась, может быть, болезнь, клюка, и потом говорят, если женщину раздеть и лицо накрыть подушкой, будет на десять лет моложе? Глупость, боже мой, старею, слабею». – На лице от собственных мыслей появилась брезгливая гримаса. Варшавский прошёл по коридору мимо старухи раз, потом ещё раз, вьющиеся волосы были чёрными, без признаков седины. «Краска, басма. Она лет на десять старше», – определил Леонид и встал у стены. Теперь очередь его уже не раздражала. «Может быть…» – с этих слов хотел начать разговор, но не решился. Он вспомнил, что утром не пил кофе и не успел позавтракать. «Надо найти кофе», – решил Варшавский.

– Я буду за вами, – напомнил он женщине в бусах. – Схожу за кофе! – неожиданно громко, для всех объявил Варшавский. В этот момент он увидел себя со стороны. Седой, стриженный ёжиком, импозантный, светлоглазый гражданин в дорогом сером костюме и синем джинсовом галстуке. Леониду со стороны показалось, что он произвёл должное впечатление. Лицо старухи дрогнуло, может быть, она улыбнулась. Он не был уверен, сердце билось редко и так натужно, что отзывалось болью в висках, такое случалось у него и раньше, иногда.

В холле поликлиники, напротив гардероба один автомат выдавал газированные напитки, второй обещал кофе. Варшавский попробовал включить кофейный автомат, у него не получилось. Он попробовал ещё раз, заглянул сзади, проверил подключение к сети.

– Не работает. Пятый день морозы стоят, студенты всё кофе выпили, – услышал он женский голос из гардероба.

Варшавский не обернулся, потому что из автомата звучала музыка: «Бум, бум, бум – тыч, тыч. Бум, бум, бум – тыч, тыч», – и так далее. В соседнем автомате он взял банку газировки. Вода оказалась охлаждённой. Он её осторожно открыл, мелкими глотками медленно выпил всю банку. Сердце успокоилось, головная боль отошла, но странный техно-поп будоражил сознание: «Возможно, это прикол, студенты в автомат гаджет зарядили? Или – это приступ. Начало приступа хорошее, старуха явилась». Когда он вернулся в коридор, старухи не было. «Она в кабинете», – возникла неопределённая беспокойная мысль.

Леонид дождался, когда из кабинета врача вышла пациентка. Он успел заглянуть в помещение и кивнуть врачу, – старухи там не было. Тогда он обратился к женщине в бусах, которая ему сообщила, что дама в синем костюме с клюкой получила у сестры рецепты и ушла, потому что у врача была раньше. В разговор включились другие и рассказали, что синяя с клюкой была первой в очереди. Они пришли – она уже здесь была, пришла без талона, потому что в больнице своя. «Ошибся, обознался, хотя интересно было бы её встретить, да-а». – В этом настроении Варшавский мухой проскочил кабинет и с направлением в стационар на апрель покинул поликлинику.

Троллейбусов долго не было, Леонид почувствовал это, ощутив сильный голод. Мысль возникла неожиданно, сама собой, он зашёл в магазин. Варшавский никогда не покупал маленькие бутылочки, всегда брал нормальную и больше. С детства въелось, отец говорил, когда покупал водку: «Что мы – дети?», – и брал пол-литровую. Юмор в этой шутке состоял в том, что Гарий Львович был детским писателем и работал в «Пионерской правде».

Леонид взял, как обычно, дагестанский коньяк с Пушкиным на этикетке, хотя там был нарисован не Пушкин, а профиль Багратиона в бакенбардах. Фирменный знак Кизлярского коньячного завода нарисован был так ловко, что генерал походил на поэта. Варшавский всегда говорил: «Дайте мне Пушкина», – и получал без ошибок бутылку «Багратиона», тоже шутка. Там же Леонид взял аппетитную, красного цвета сырокопчёную нарезку. Продавщица предупредила его, что это конина?! Он махнул рукой в смысле «ну, и хорошо» и вернулся на остановку.

Народу собралось много, троллейбусов по-прежнему не было, люди топтались на морозе, желающих присесть на скамейку не было. Варшавский глотнул несколько раз из горла. Коньяк отдавал спиртом, чувствовалась дубовая бочка, никаких ванильных и фруктовых ароматов. «Пушкин» особенно хорош на морозе. Коньяк мужской, жёсткий. Он убрал бутылку во внутренний карман пиджака. Нарезка оказалась на редкость хороша. Леонид трижды себя похвалил, что глаз-алмаз высмотрел то, что надо, и цена небольшая, и на вкус – вещь.

Троллейбусов по-прежнему не было, ноги стали остывать. В стороне от остановки он увидел машину дорожно-постовой службы и направился в её сторону. Возле машины профессор нашёл капитана полиции. «Надо же, четыре звёздочки, как на коньяке, как у Женьки», – удивился совпадению Варшавский. Первым движением его души было желание угостить капитана коньяком, но он моментально отмёл идею как вздорную, и просто спросил: «Кого ждём?» Капитан позвонил начальству и сообщил, что ждём приказа на открытие движения для транспорта ещё минут пять, десять.

В переполненном троллейбусе было тепло, но места Варшавскому не досталось. Он стоял и размышлял, что сварит робусту, положит в турку три ложки Лаваццы Бурбон Интенсо, немного перца, соли и сахара три ложки. Сначала съест густую кремовую пенку, потом медленно, наслаждаясь пряным ароматом, не отрываясь и не отвлекаясь, до дна выпьет чашку липкой робусты. Его вниманием овладела дама в белом пуховике, в белой шапке. На взгляд Леонида, она была старовата. «Ляля в одеяле, вырядилась невеста, ставлю десять к одному, что у неё валенки белые?!» – Он так заинтересовался её обувью, что продвинулся по проходу троллейбуса. Дама действительно была в белых сапогах. «Да, крашеный мухомор. Да, она пьёт и курит, но ещё ничего, тело есть». – Романтические мысли согрели Леонида. Он хотел глотнуть из бутылки в троллейбусе, но разумно воздержался.

Профессор жил в старом четырёхэтажном доме из красного кирпича. Ему нравилось в этом доме всё, широкие дубовые перила