Повести Варшавского - Сергей Викторович Мартьянов

– Я мультики видела, цветные, красивые, а ты что-нибудь видел? – Катя подняла глаза. Выражение на лице Варшавского изменилось, оно стало странным, отсутствующим. Глаза развернулись вовнутрь, спиной к людям. Леонид Гарьевич жевал сыр так, будто уже ушёл, хотя и находился ещё в квартире. Профессора охватила невидимая дрожь, вибрация непонятной природы. Он начинал терять ощущение присутствия, физического контакта с вещами.

Катя подошла к нему, положила голову на плечо, нежно обняла. Её сотовый начал вибрировать на столе, затем из смартфона возникла турецкая мелодия.

– Странный ты, но очень, очень хороший, не волнуйся, всё хорошо, отлично, – сказала Катя. Она медленно подошла к столу, взяла гаджет и начался разговор с Селимом про мясо, понедельник и предстоящий ужин. Леонид жестами и на пальцах показал, что у него нет времени, поэтому он уходит, что хочет, любит и сердце оставляет у её ног. Катя говорила по телефону, улыбалась и кивала головой.

Варшавский уходил от Кати, чувствуя особенное состояние. Он ощутил это ещё в поликлинике, когда услышал музыку из кофейного автомата и понял, что сегодня накатит. Профессор не страдал эпилепсией, его не посещали озарения и страхи, всё было проще. Давно, во время занятий штангой, Лёня травмировал голову, об этом он никому не рассказывал, но из спорта ушёл, позже появились накаты, так он думал.

Жил Леонид Гарьевич на последнем, четвёртом, этаже в трёхкомнатной квартире с женой, Ириной Игоревной. Сын Евгений кувыркался на отдельной жилплощади. Вдвоём Варшавским места хватало. У жены своя комната и него своя. В большой пылилась библиотека и чернел телевизор. Когда Ирина стала постепенно отказывать Лёне в близости, он не настаивал на продолжении. Когда из дома ушёл сын, ритуал исполнения супружеских обязанностей в семье прекратился, жизнь стала спокойнее, ровнее. Они спали раздельно, но заботились друг о друге, вели совместное хозяйство и разговаривали за столом: она про школу, он про институт.

Леонид повесил дублёнку в шкаф, убрал шапку, сапоги, механически переоделся в домашний спортивный костюм, достал большой лист бумаги и выложил его на письменный стол. Он уже начинал плохо соображать, возникли звуковые галлюцинации, кроме «бум, бум», появились ещё «шаги по комнате». Он слышал шаги босых ног и невнятные голоса. Накатило крепко, надо было спешить, но взяться за дело профессор не мог, кофе у Кати отведать не успел, в этом была проблема.

Варшавский прошёл на кухню и поставил на огонь турку с водой. Кислую арабику он не пил, предпочитал горькую робусту, благо её Варшавскому дарили в институте. Леонид засыпал три ложки Лаваццы, три ложки сахара, добавил четвёртую, посолил, добавил острый перец, размешал, это был ритуал. Отказаться от рабусты, которую пил с детства с мамой, у которой было пониженное давление и всегда болела голова, – он не мог.

Скромные книги отца Леонид хранил на видном месте. Самым известным изданием Гария Львовича был сборник детских стихов «Песни Катюши» в редакции Г.Л. Варшавского, это были стихи о войне, присланные детьми в «Пионерскую правду». Леониду нравилась его книга «Легенды Урала». Она была без картинок, напечатана для взрослых, мелким шрифтом, там были собраны сказки и легенды уральских племён и народностей, были казачьи сказки и русские про Петра Первого и Екатерину Великую. У него на полке хранился экземпляр книги, украденный из Первоуральской библиотеки, потому что авторские экземпляры «Легенд» растащили друзья и знакомые отца и потом ещё – его товарищи и родственники Ирины.

Участвуя год за годом в жизни отца и его бедных собутыльников с редкими и необычными именами – Авинир, Леонард, Левиан, Вениамин, – Лёня невольно проникся к ним сочувствием и безоговорочным уважением. Сам он не стремился к литературной работе, однако, после смерти родителя, что-то в нём изменилось. Во время болезненных припадков Леонид обнаружил способность сочинения текстов в бессознательном состоянии. Себя во время припадка он не помнил, но, судя по следам, ничего особенного не происходило. Он не падал и не ломал вещи, видимо, действовал автопилот. Исписанный листок был единственным свидетелем его путешествия в астрал. Эти листки содержали закорючки, буквы, слова, полуфразы, иногда цифры. Текст на первый взгляд казался бредовым, грязным по смыслу и лексике и, главное, непонятным.

Когда накопилось несколько таких «произведений», Варшавский начал их исследовать с научной тщательностью. Он представлял себе, что каждый лист – это исторический документ, руина зашифрованного текста. Оказалось, значение имеет расположение слов и знаков. Руина не текст, а карта, путеводитель. Нельзя перетаскивать и менять местами слова. Когда он понял это, лёд тронулся! Леонид рисовал цепочки, нумеровал буквы, дописывал слова, заполнял пробелы. В первых фразах искал связи и скрытые намёки. Закорючки переводил в эмоциональные глаголы, образующие ритм текста. Работа его настолько увлекала, что из одного листа у него разрастался художественный текст с интригой, сюжетом и персонажами. Все слова, буквы, закорючки, мотивы, взятые из тёмной рукописи, для себя он метил красным цветом.

Первые рассказы получились разными по темам и сюжетам, как бы из разных книг. Потом случился трудный момент. Леонид тщательно перлюстрировал собственное подсознание, вспомнил отца, его слова, истории. Удивительно, но маму он помнил плохо, она не имела дара собственной речи и сколь-нибудь сильной воли. В итоге какой-либо связи с родственниками в рассказах он не нашёл. Потом выяснил, что его тексты не походили на то, что он читал, они были оригинальными, в определённой мере авторскими.

Тогда в журнале «Опорный край» у него состоялся разговор с редактором, похожим на лесного колдуна, который помнил всех и его отца тоже.

– Это неизданные рассказы отца? – спросил редактор.

– Мои, свои, не знаю, не знаю, что с ними делать?

– А ты проверь, брось их в печку. Сгорят, ну и забудь, а если не сгорят, неси сюда, – редактор засмеялся собственной шутке.

– Мне надо разобраться, что у меня получилось?

– Сам писал и не понимаешь про что? Обычное дело, сейчас все так делают, лишь бы было не ясно, о чём это написано и зачем. Шифруются.

– Да, похоже, пишу и сам себя не понимаю, – «меня кто-то ведёт» хотел продолжить фразу Варшавский, но вовремя сдержался.

– Вы кружева плетёте, молодой человек, красиво, складно петляете, а за кружевом – страх. Вот болото, например, цветёт, красота, травы в рост, ягоды, а ступишь на него и пропал. В рассказах нет вашего интереса, поэтому и смысл мутный,