Повести Варшавского - Сергей Викторович Мартьянов

– Я хотел напомнить об отце, сверху написать бы «Гарию Варшавскому, отцу и учителю посвящаю».

– Да-а, Гарий был душевным человеком. Его уважали, но для начала так писать не надо.

– А что не так?

– Надо свою репутацию заработать и потом уже благодарить «от лица известного автора», чтобы приятно было получателю. И писать надо для журнала и в последнюю очередь для себя. Читайте, изучайте наши номера. У нас существует тематический план. Для публикации необходима мотивация, актуальный крючок. Вот есть идея: ваш «Антифриз» переименуем в «Петрушку»? Там же главный герой Пётр, Петрушка, чалдон и немного дурак, правильно. В эпизоде театр «Галатею» меняем на балет «Петрушка» Стравинского. В конце рассказа что-нибудь про «весну священную» надо дописать, как всё цветёт и тонет, и тогда мы дадим рассказ в номер к юбилею Стравинского. Напишем «Великому русскому композитору Игорю Стравинскому посвящается, рассказ Леонида Варшавского „Петрушка“». Вот это крюк, а юбилейную статью Ерёмина снимем.

Так для родственников и коллег по работе Леонид стал писателем. Их мнение его не интересовало, потому что он не считал себя приметной фигурой в публичной литературе. «Забавно», «неожиданно», «странно» – в три эпитета умещалось всё его творчество. Последнее слово казалось ему обидным, потому что ничего «странного» он не писал. Например, в рассказе «Антифриз» Пётр влюбился в актрису, сделал ей предложение, посадил в свою машину, и они поехали за благословением к её родителям в тундру. Попали в пургу, сбились с пути, машина заглохла, и молодожёны замёрзли. В истории «Олма» одинокая узбечка работала в дельфинарии уборщицей, и никому она не рассказывала, что был у неё муж и мальчик, который погиб. Дельфины знали её тайну и жалели, когда она плакала. Потом приехал муж, и его убил охранник дельфинария. Ничего странного.

Обычно Варшавский работал, как все, на компьютере: писал планы, отчёты, статьи – в последнее время чаще тезисы докладов для публикации в сборниках, которые читал потом на сайтах. Рассказы тоже в итоге приходилось набирать на компьютере, потому что рукописи уже нигде не принимали. Но Леониду нравились гелиевые ручки, которые легко скользили по бумаге, не требовали нажима и оставляли яркий след. Свои рассказы он писал руками. Рукопись разрасталась слоями, как ботанический организм, имела множество вставок и сносок, побегов и отростков. В личном архиве профессиональный историк хранил нумерованные папки с черновиками и вёл журнал учёта.

Свой стиль Леонид Гарьевич определил и сам крепко уверился в том, что он пишет «женский бред», что в темноте рукою его водит Она. И он не может не писать, потому что любит безымянную женщину, не может с ней расстаться и с нетерпением ожидает нечаянной встречи с немыслимой незнакомкой. Все имена и названия не годились для неё, потому что означали сущности, явления бытия, и не было таких слов, которыми можно было бы описать то, что не существует, но так волнует его.

Черновики были единственным свидетельством и доказательством их связи. Он не знал, что происходило во время его исчезновения из жизни, был даже не уверен, что писал самостоятельно. Однажды ему приснился сон, будто он видит, как на листе сами собой появляются написанные «его рукой» буквы и слова. В другой раз он видел сон, как Ирина рвала листок волшебной рукописи на мелкие клочки, на одном из которых мелькнуло слово «глядел» или «гадил», хотя это был уже не сон, а старое воспоминание. После того случая он перенёс свои рукописи на работу.

Варшавский включил лампочки на ёлке, поставил кружку с горячей душистой робустой на отцовский письменный стол. На зелёной столешнице слева стояла лампа с чёрным чугунным каслинского литья корпусом и жёлтым плафоном. Под лампой в рамке – фото отца с этой же лампой. В этой же рамке хранилась маленькая историческая карточка Ворошилова и Постышева. Под правой рукой Леонида лежал закрытый ноутбук. Варшавский сел к столу, выпрямил широкую спину и начал методично штриховать угол листа. Линии ложились ровно, одна к одной. Он видел себя уже как бы со стороны, будто за спиной у него стоял некто и видел лысеющее темя, волосатое ухо, размашистые плечи и спину в жёлтом худи с буквами, в смысл которых он не вникал.

Личность профессора на момент раздвоилась: один сидел за столом, другой наблюдал за ним. В ожидании оба пребывали недолго. Женские большие ладони ласково легли на лицо того, что стоял за спиной. Он попытался вывернуться, и тогда она крепко сжала его виски. Варшавский утратил внутреннее зрение, потерял видимость самого себя. К темноте прибавилась тишина, исчезли звуки, музыка, голоса за стеной, шаги босых ног и последнее – запах кофе. Он оказался в тесной комнате, плотно забитой лицами, настоящими, цветными лицами незнакомых ему других людей, непонятных мужчин и таинственных женщин с одинаковым выражением пустоты в глазах. Так обычно выглядят люди на паспортах и удостоверениях. «Картотека, это архив», – понял он, и сердце успокоилось.

Ещё на площадке Ирина Игоревна почувствовала резкий запах кофе, открыла дверь ключом, вошла, запах усилился.

– Лёня, Лёня, Леонид! – закричала она и тут же осеклась, в квартире было тихо. Не раздеваясь, она прошла на кухню и выключила газ под туркой с выгоревшим осадком. Скинула пальто, шапку. Дверь в комнату Лёни была открыта… На диване полулежала большая совершенно голая женщина, она не умещалась на диване и одна нога её касалась пола, ногти были некрашеные, волосы длинные и кудрявые, лобок не бритый, не стриженый, густой.

Ирина Игоревна не испугалась, она просто сама себе не поверила, потому что одновременно видела Леонида, который сидел в кресле, уперев голову в стол. Ирина подошла к нему, вытащила из-под руки исписанный и немного намоченный слюнями лист, сложила его и сунула в карман. Потом из пачки бумаги достала чистый лист и положила на место рукописного. То, что Лёня умер, Ирина поняла сразу, как только его увидела. Двигаясь, она старалась не задевать лежащую на диване женщину. В полглаза видно было, что она живая. Женщина глядела в пол, глаза не поднимала, ресницы казались накладными, потому что они были ненормально длинными и очень густыми. Рот, губы двигались, она дышала, и груди дышали, круглые красивые груди не рожавшей женщины с вишнёвыми спелыми сосками, ниже – плоский живот, широкие бедра и длинные