Ру-бандит - Андре Шамсон

В отличие от Ру, Андрей Гуськов не одинок. Его поддерживает жена Настена, оттого просто, что он ее муж. Таков ее долг, такова ее женская доля. Для Валентина Распутина она явно «главный герой» повести: одна против родителей Гуськова, одна против всего села, одна с ребенком, который должен родиться от Андрея, одна, можно сказать, и против мужа, из-за которого они оказались в безысходной ситуации. Отчаяние и «любопытные, подозрительные, злые взгляды» соседей и свекрови, вдруг заметивших беременность Настены, подталкивают молодую женщину к самоубийству: «Устала она. Знал бы кто, как она устала и как хочется отдохнуть». А Андрей понимает, что ни в селе его, ни в стране, прощения ему не будет.

Ру в его стране прощения тоже не будет: закон — суровый вершитель, от него не сбежать и не скрыться.

Другое дело — его село. Тут все сложнее. Случайные путники встречают Ру в горах, и он объясняет им свой поступок. Ровесники, вернувшиеся с войны, даже увеченные, не осуждают его. Никто в родном краю не доносит, не выдает Ру жандармам. Жандармы не горцы, они не «свои».

Сам Финиельс объясняет слушателям, почему он стал иначе думать про «Ирода»:

«Узнав, что Ру-бандит отказывается воевать не из страха, а по соображениям веры <..>, я почувствовал, что меньше злюсь на него. Я не оправдывал его и не ставил бы в пример другим, но его веру я уважал. Все, что Ру сказал Пажесу [одному из тех, кто встретил Ру в горах], дало мне повод для размышлений, и больше он мне не казался затравленным зверем, а, скорее, представлялся сведущим человеком, с которым можно порассуждать».

Интересно, что образ «затравленного зверя», «одинокого волка» появляется и у Шамсона, и у Распутина. Причем Ру не считает себя «затравленным зверем»: в собственном понимании он настоящий человек, послушный Воле Божией. Андрей же Гуськов говорит о себе: «Я здесь по-волчьи научился выть».

Финиельс не хочет ставить Ру «в пример другим». Но в романе Шамсона имеется персонаж, которого горцы ставят в пример «бандиту». Это пастор, тоже не желавший сражаться из-за своих убеждений. Он «пошел на фронт, как все остальные, чтобы потом не пенять на себя. Прибыв в свой полк, он отыскал полковника и заявил, что совесть не позволяет ему убивать, а велит идти навстречу опасности и помогать раненым. Полковник его выслушал, пастора никто не тронул, и тот ушел на войну со всеми, но без оружия». Он умер на поле боя.

Так, проводя читателей через судьбы людей, помещенных в предельно схожие обстоятельства, Шамсон как будто задает вечный роковой вопрос: что делать, когда твоя страна в опасности?

Края особые

Если вдуматься, главные персонажи и у Шамсона, и у Распутина служат для наведения фокуса, они становятся увеличительным стеклом, сквозь которое авторы пристально и увлеченно разглядывают родные края: Севенны и Сибирь (Ангару).

И тут, и там суровый климат, всесильная, дикая природа, с которой жители ладят только оттого, что относятся к ней уважительно. Они и боятся ее, и восхищаются ею: у Распутина Настена завороженно смотрит на Ангару, и та притягивает ее, манит своей сказочной жуткой прелестью.

Взращенные суровой природой, здешние обитатели не страшатся труда и его тягот. Они молчаливы: знают цену словам, не разбрасываются ими, попусту не болтают. И вместе с тем, у обоих писателей персонажи говорят языком богатым, поэтическим, подцвечивая его местными речениями, пословицами, поговорками. Благодаря этой писательской любви к языку и виртуозному владению им возникает иногда впечатление, будто читаешь сказку или былину.

Правда, в тексте Шамсона севеньольцев отличает одна особенность, которой не мог наделить сибиряков Распутин в советской повести. Имеется в виду чуть ли не дословное знание Библии. Но и тут можно найти общее с Россией и ее историей. Своим кропотливым знанием Библии севеннские протестанты во многом напоминают тех русских староверов, которым посвящен, например, короткий рассказ Бориса Пильняка «Арина», написанный в 1919-м году:

«Единая Книга есть — Книга книг — Библия, и жить надлежит библейским обычаем. Чти отца твоего и матерь твою, люби ближнего, не сквернословь, трудись, думай о Господе Боге и о Лике его, в тебе несомом»…

Эти краткие заметки о языке «Ру-бандита» дают лишь самое малое представление о его сложности для перевода, и надо отдать должное двум молодым переводчицам, которые взялись за эту работу. А самой горячей признательности заслуживает редактор, совершивший настоящий подвиг.

«Ру? Да, он сидел. У нас его зовут „Ру-бандит“: это так вошло в обиход, что не могу иначе его называть. И все же, будь он здесь, я счел бы за радость и честь пожать ему руку».

Присутствующие одобрительно кивали… Очевидно, среди горцев все знали историю Ру-бандита. Видно, им приходилось слышать ее не раз и не два, но сегодня в послеобеденный час отдыха они готовы были выслушать ее снова, причем с тем почтенным вниманием и горячим интересом, какие у них могут вызывать лишь события символические.

По их интересу заранее угадывался нравоучительный характер истории, ибо севеньольцы — жители долины и горцы — яро почитают священные притчи: они скупы на собственные сказания и легенды; их занимают лишь библейские сюжеты, жития немногих святых и мучеников — в них они черпают молодость, приобщаясь к вечности. Так что обычным писательским вымыслом севеньольцев не увлечь. Предание западает им в душу, если в нем обнаруживается нравственное поучение, естественное продолжение Евангелия, живая проповедь, о которой можно так же рьяно размышлять и рассуждать, как о библейских стихах.

Эта их склонность походит на привычку древних римлян потолковать обо всем на свете: эти простые погонщики коз и коров, эти коренастые пахари, живущие у истоков реки Гар, напоминают мне средневековых схоластов, постоянно обсуждавших извечные вопросы, но не желавших взглянуть на них по-новому.

Финиельс продолжил: «Мы все его знаем, он же из Совеплана, крайнего хутора в нашей долине, ближе к горам… Его хозяйство — по левую руку, по дороге к перевалу Люзетт, за большими лугами Пюэшагю. Оно на самой опушке каштановой рощи, где бьет обильный родник и растут три тополя, единственные в этих краях. Ру жил там с матерью и двумя сестрами. Он не бедствовал: отцовское наследство позволяло зимовать спокойно — работать приходилось усердно, но без особых тревог. У него был хутор, несколько виноградных лоз и