Ру-бандит - Андре Шамсон

«Именно, — говорит бригадир. — Ру не явился на сборы. Может, он у себя на хуторе».

Я подумал о сыне, от которого не было новостей уже две недели, и снова разозлился.

— Ирод… — начал я.

— Дезертир, — перебил меня бригадир.

Дезертир? Нашему брату слово не слишком понятное — ученое такое.

Я говорю бригадиру:

— Дезертир? Как вам угодно. Возможно. Но прежде всего — ирод.

Жандарм был не местный, он посмотрел на меня, как на дикаря, и вмешался в разговор: «Именно что дезертир».

А я все твердил на местном языке «ирод эдакий, ох, эдакий ирод», обращаясь к бригадиру. Тот наши слова понимал, он больше десяти лет жил в этих краях. Помолчав, он спросил в замешательстве: «В Совеплане только его мать и сестры?» — «Насколько я знаю, да».

Подумав, я добавил: «Если вам нужна помощь, можете на меня рассчитывать: эту семью и их угодья я знаю». — «Давайте, Финиельс, поговорите с этими женщинами: вас они меньше боятся, чем нас». — «Право, мы ведь соседи. Для них так будет лучше».

На этом я взял куртку, — и мы пошли.

У нас принято следить за тем, что происходит в Совеплане, да и тамошние жильцы потихоньку приглядывают за нами. Так издавна повелось, а иначе в наших краях не выжить. Случись беда в Совеплане — мы сразу туда; беда у нас — и они торопятся к нам.

Впервые я оказался в Совеплане с дедом, мне не было и восьми: несчастье случилось с прадедом Ру. Он рубил дрова, и его укусила змея, в бок, через рубаху.

Тогда в Совеплане, на заброшенном пастбище у ключа, жила еще одна семья… С той поры на долю этих людей выпали свои невзгоды, доживать век они уехали в город, а дочь их стала продаваться мужчинам за гроши… В тот день она-то и прибежала к нам: «Ру-старшего ужалила нечисть».

Мой дед разбирался в лекарственных травах и зельях. Он надел куртку и позвал меня: «Идем со мной! Нужно будет что, ты вернешься».

И я пошел с ним. Добрались мы до Совеплана: старик лежит на соломе, у дома, весь синий, опухший, как жаба, в рубахе нараспашку, со страшной раной на боку. Женщины прижгли ее каленым железом, но было поздно: он двадцать минут бежал, а яд растекался под кожей. Он уже бредил.

Посмотрев на него, дедушка говорит мне: «Беги домой, пусть отец скажет бабам, чтобы не ждали нас вечером, а сам пусть идет сюда». Наверняка он думал о том, что нужно одеть в саван покойника и сидеть ночью возле него…

Итак, я впервые один возвращаюсь домой из Совеплана, что не так сложно, ведь через долину пролегает только одна дорога…

Тем же вечером прадед Ру скончался от укуса змеи, мой отец и дед всю ночь просидели возле него, а я от страха не сомкнул глаз. С тех пор так сложилось: в Совеплан приводят нас только беды, и лишь изредка радость, когда, например, нашу девушку выдают там замуж…

Еще мы непременно едем в горы на телеге весной — проверить крышу овчарни и отвезти кое-какие вещи… А если идем в горы пешком, то срезаем, обходя Совеплан сверху через буковую рощу и Роклонгские луга.

Но вернемся к нашей истории: вот иду я с жандармами — вновь беда позвала.

По дороге обсуждаем войну; бригадир многое знает, но, похоже, не особо хочет откровенничать… В восьмистах метрах от хутора, на последнем повороте перед пастбищем, он просит меня: «Ступай вперед, Финиельс: птичка вряд ли в гнезде, давай, поговори с женщинами…»

Наверное, жаль их ему, не хочет сильно тревожить. Я ускоряю шаг, подхожу к дому. Старуха стоит на пороге, сестры хлопочут в саду. Спрашиваю у матери Ру: «Где сын?» — «А мне почем знать?» — «Вы, может, и не знаете. Но другие, может, и знают». — «Кто другие?» — «Власти, может быть, знают». — «Что ж, пусть ищут! Сын там, где ему надобно быть».

Дальше расспрашивать бесполезно…

Между тем сестры продолжают возиться в саду, относят кроликам траву. А я думаю про себя: «Прячут они его, прекрасно знают, что он не пришел на сборы». И ярость снова обуревает меня.

Мать Ру — святая женщина, набожная и честная, трудолюбивая, добросердечная: она лечила мою жену, когда та простудилась. Но от гнева ничего этого я не помнил…

И тут являются мои жандармы.

— Добрый вечер… всем, — вежливо приветствует нас бригадир.

— Добрый вечер, господа, — отвечает Финетт (так зовут мать Ру). — Идете в горы?

— Не совсем… мы к вам, сюда — по одному делу…

Помолчав, бригадир спрашивает у Финетт: «Сын ваш здесь?» — «Нет, конечно… ушел давным-давно».

Жалость к этим женщинам и гнев мутили мне голову. Я решил не мешать жандармам и, ни с кем не прощаясь, повернул обратно домой. А жандармы остались.

Шел я не спеша, на полпути жандармы меня догнали…

«Ру в Совеплане нет, — говорит мне бригадир. — Но и на сборах его не было. Наверное, сбежал в Испанию или…» — «Или?» — «…прячется в горах. Женщины точно знают, где он, но молчат, и непонятно, как их разговорить…»

«Пожалуй и вправду прячется в горах, погода позволяет. Но через месяц ночи станут холоднее, а через два — вполне может и снег пойти». — «Через два месяца уже и войне конец… но беглеца нашего мы поймаем».

«Да вряд ли! Гора большая, а парень этот знает ее лучше всех. Там, может, трудно будет кормиться, но вот укрыться от посторонних глаз, ему труда не составит». — «Лучше поджидать его дома», — говорит бригадир жандарму, а я твержу на ходу: «Экий ирод… Ирод, и все тут».

Тем временем в долине весть уже разлетелась, женщины час как судачат: «Ру из Совеплана не явился на сборы, его ищут теперь жандармы».

Все яростно его осуждают: «Если каждый отлынивать будет, пруссаки легко захватят Монпелье, а то и Ним. Все на богатых грешим, а директор ткацкой фабрики вон добровольцем пошел».

Старик Сангинед — он умер в прошлом году — всем повторял: «В семидесятом году больше храбрецов было; я и сам хотел воевать, даже доехал до Нима. И ведь война была другая, зимняя, а зима была суровой».

В наших краях жандармов не очень-то любят: они запрещают собирать валежник, охотиться, ловить рыбу; следят, чтобы ночью повозка была освещена, да мало ли еще почему. Однако в тот день я позвал их к себе выпить стаканчик крепкого… Почти все наши тоже