Песни джиннов - Роман Валерьевич Михайлов
Правда, были редкие люди с видеомагнитофонами – можно сказать, зажиточные, по-своему воспринимавшие советскую действительность. У них наверняка было другое восприятие кино. Однажды меня кто-то спросил, что бы я сделал, если бы у меня оказался видеомагнитофон. Я почему-то ответил – прекрасно помню этот ответ – что останавливал бы фильмы и перерисовывал кадры в тетрадку. Зачем-то. Сейчас не просто понять, откуда возникло подобное желание, а оно естественно: это желание захватить проматываемые образы, сделать так, чтобы их можно было разглядывать.
Телевизор был чем-то вроде форточки в иной мир, порталом в то, что не имеет отношения к реальному. Никто не видел людей, что показывались там – да и более того, никто не знал никого, кто бы их видел. Наш бывший сосед дядя Саша иногда заходил к нам, спрашивал разрешения посмотреть телевизор, садился прямо на ковер, обхватывал колени и втыкал в мельтешащие картинки на экране почти не моргая.
У него была какая-то особая чувствительность: он мог выйти поутру во двор и заголосить как чайка.
Кстати, про чаек. Они залетали к нам во дворы, копались в мусорных баках, волокли клювами по асфальту целлофановые пакеты с красной жидкостью. Соседи говорили, что в море не осталось рыбы, поэтому чайки теперь и занимаются невесть чем, удивляя ворон и голубей. Все это – в тишине. Но иногда они болезненно вопили. Будто тишина скапливалась в них и вырывалась наружу отчаянным криком. И дядя Саша так же. Он смотрел телевизор с какой-то нездоровой жадностью, боясь пропустить важное послание. Сейчас-сейчас там произнесут нечто драгоценное, касающееся его сущности. Час-два, никто ничего не произносит, но вот-вот это случится. Спросят: «Дядя Саша, ты внимательно смотришь?» Да, внимательно. Это хорошо, ты молодец.
Зачем все это смотреть? Действительно, это было непонятно, но многие привыкали жить при включенном телевизоре. Уже чуть позже, в начале девяностых, подобная жизнь оказалась дорогим удовольствием: стало непросто оплачивать счета за электричество. Но, опять же, находились лазейки. Если счетчик располагался внутри квартиры, а не на общей лестничной клетке, на него, бывало, вешали магнит, и он переставал крутиться. Такое каралось огромными штрафами, и те, кто умудрялся так жить, годами хоронились от рыщущих контролеров. Главное – не открывать дверь абы кому, внимательно смотреть в глазок, если позвонили. И все, можно смотреть телевизор без ограничений.
Когда-то хотел написать рассказ о поселении типа нашего. Несколько дней подряд шел дождь и на месте двора образовалось озеро, ну или пруд – как угодно. Жители взглянули в отражение неба в воде и увидели там ангелов. Сколько оставалась вода во дворе, столько виделись ангелы. Кто-то из жителей сразу же пошел молиться, решил поменять свою жизнь, а у кого-то все осталось по-прежнему. Даже не помню, как собирался закончить этот рассказ. Дома вокруг были бы краями огромной чаши, а вода – ее содержимым. И люди старались словами не подтверждать, что они видят, а лишь поглядывали друг на друга, пытаясь убедиться, что это не их собственная галлюцинация.
За последние пару лет пересмотрел множество советских фильмов, особенно рижской киностудии, пытаясь прочувствовать ритмы. «Мираж», «Он, она и дети», «Сад с призраком», «Долгая дорога в дюнах» – все это я видел в детстве, и какие-то фрагменты этих фильмов слились со снами. Актерская пластика там совершенно особая, ее трудно представить в современном кино. Актер работает не со своей ролью, он работает с пространством вокруг себя, создавая некую ауру – эту ауру и цепляет камера. Если он не обращает внимания на пространство вокруг себя, то выпадает из кадра.
Фильмы рижской киностудии – это детские сны, темные и скучные. Но сны и должны быть скучными, иначе человек не отдохнет.
Когда-нибудь расскажу всю правду про Латвийскую ССР восьмидесятых. Ну как всю… Ту, что знаю.
Все это было похоже на кропотливую работу пожилого художника. Он брал нежные оттенки голубого, серого и светло-коричневого, без спешки смешивал, болтал кисточкой в литровой банке, наносил на холст – тихо-тихо, бережно-бережно. Под крики чаек, под взгляды моря, под шепот бездны, под замершие улыбки умерших соседей.
Белые журчащие барашки на волнах, пыль в воздухе, изображение в зеркале, разделенное на три части, все-все-все в предвкушении. Есть рядом невидимая сущность, она нас и обнимает.
Бабушка перебирает вещи в шкафу, перекладывает облигации, свои медали «Героя труда» (или медали за трудовую доблесть, забыл к своему стыду) и напевает песни Толкуновой. Полы деревянные, скрипучие, в дверях мутный глазок, в подвале старые велосипеды и бесконечные банки с вареньями и соленьями. Наступит зима – будем все это уплетать.
Прекрасно помню один июльский вечер 1983 года. Мы находимся около восьмого корпуса, вроде бы ничего не происходит, но воздух пропитан каким-то теплом и вниманием. Понимаю, что мне надо идти домой, бегу к своему подъезду, поднимаюсь на четвертый этаж, смотрю с балкона туда, откуда прибежал, и слышу легкий гул – гул существования. Это благодать, она окутывает всех нас. И это ощущение – не мое, оно общее. Все чувствуют это, но не знают, как выразить, просто неподвижно улыбаются.
Мне непросто об этом вспоминать, сразу начинает куда-то нести. А дальше там ведь начинается боль, совсем другие образы… Если когда-нибудь буду снимать это, придется каждый день реветь на площадке, к концу съемок снова не останется нервов.
Это звучит наивно, правда? Но ведь наивное звучание во многом и формирует культуру.
В складках одеяла можно разглядеть драконов. Или историю похищения возлюбленной из замка, с погоней за лодкой, идущей по ночной воде, с говорящей рекой, которая укрывает героев. Может, так и с детскими впечатлениями. Они надежно хранятся в памяти, а когда выходят наружу, вызывают со стороны лишь недоумение.
Еще раз. Впечатления от кино не так просто отделить от впечатлений вообще. Где это происходило? В кино, во сне или в воображении? Или это подслушанный и домысленный рассказ? Это нигде не происходило, но почему-то четко осталось в памяти.
11 мая мне приснилась «теория впечатления». Сначала это был старый двор, я плыл по нему, а цыган стоял рядом, улыбался и подбадривал. Затем весь двор покрылся туманом, и вся эта дымчатость показалась источником будущих впечатлений. Из нее можно лепить то, что произведет впечатление.
Эта дымчатость – субстанция, из которой будут построены впечатления от кино, литературы, живописи. И, возможно, все они заложены в том дне, во дворе детства. Вас впечатлил фильм? Он отчасти там уже был