Песни джиннов - Роман Валерьевич Михайлов
Нет, все равно ничего не понятно. Мы достаем героя из своего воображения? Населяем мир вокруг него какими-то персонажами, выдумываем ему жизненные обстоятельства и перипетии? Зачем этим заниматься, если мы можем вести все повествование от первого лица и четко заявить, что мы – это мы, не воображаемые, а здешние, с полной палитрой чувств и страстей, с достоверным опытом и идеями.
Возможно, что-то нас стесняет, появляется некая неловкость. Не хочется обозначать так прямолинейно себя как себя. Лучше предъявить кого-то другого, наделить его собственным видением и сразу всех предупредить, что «он» – это не «я», у него своя жизнь, а совпадения с тем, что есть у «меня», объясняются просто: ведь «я» о нем рассказываю и то, что не могу разузнать, домысливаю, исходя из того, что сам проживал.
Введение главного героя – это всегда ответственность. Его нужно представить в чуть более ярком свете, чем тот, что там реально сияет, необходимо вызвать симпатию к нему у незнакомого зрителя или читателя. Иначе никто не сможет дочитать текст до конца, всем будут безразличны его ощущения.
(В окне огромный лысый человек в черной куртке неподвижно стоит и смотрит на падающие листья. Черное на желтом выглядит как флаг неведомой страны. Он похож то ли на бандита, то ли на заблудившегося карапуза. Очаровался осенью и застыл.
Сейчас придет в себя, разгонится и взлетит над нашими пятиэтажками, как воздушный шар.)
17 октября
Мы закончили съемки «Путешествия». Последнюю сцену снимали ночью в поезде. А когда утром вернулись по своим домам, оказалось, что почти у всей группы химический ожог. Тот, кто готовил поезд, пропитал там все хлоркой. У нас чесались лица, руки, слезились глаза – в общем, было не очень приятно, мы держали головы под струями воды и спрашивали друг у друга подтверждения, что происходит одно и то же. К вечеру все прошло. Мы сняли удивительный фильм, и, видимо, фильм не захотел нас безболезненно отпускать, хотел сниматься дальше, поэтому все так и сложилось.
21 октября
Сегодня во сне читал свою новую книгу. Во сне крайне редко получается читать строчку за строчкой, иногда удается лишь выхватывать области текста, как при проблемах со зрением, когда расплываются края. Там было про Брюса Ли и некоего Пипу. Читал и недоумевал, как такое можно написать.
Сегодня произошло нечто странное. Я должен был лететь, приехал в аэропорт, нас посадили в автобусы, довезли до самолета, но не выпустили, а повезли обратно, затолкали всех в терминал и сказали, что поступил некий сигнал. Рейс отложили – на пару часов для начала. Зачем-то я сказал, что не полечу, вышел из той зоны, где все ждали, сел на такси и уехал. Ехал и думал, что это глупость. Надо было подождать и полететь, а теперь так. А небо было необычайно тихим. Бирюзовые краски и пририсованные трубы с застывшим дымом, золотистые дорожки из огоньков. Кто-то взял кисточку, смешал самые точные оттенки, провел по небу, а затем приблизился ко мне, сидящему в этой машине, и пояснил: это была лишь очередная паника, как в сентябре. Уже октябрь, а ты еще в тех болезненных ощущениях. Самолет сломался – самолет починят, нужно было лишь подождать. Необходимо уснуть, проснуться и омыть лицо.
А если только джиннам разрешается смотреть прямо в камеру? Джиннам и тем, кто их замечает. Потому что за камерой тоже джинн – мы смотрим на происходящее его глазами.
22 октября
Джиннов много. Некоторые обитают на пустырях. Кого-то из них порабощают с помощью воткнутой иголки. Вообще, истории джиннов часто связаны с властью. Кто кого поработил, кто кому навредил.
Не надо ходить оголенными полями, лучше искать другие дороги до дома. А то там ютятся джинны – заметят, прицепятся. И не убежать, и не отмахнуться.
Итак, мы вводим в повествование джиннов, обитающих там, где звучит музыка. Они «разбираются» в музыке лучше людей? У них ведь иная органика. Если человеческая музыка строится на дыхании, то… Каким образом устроено восприятие музыки джиннами? Джиннам не нужно прогонять через себя воздух, чтобы существовать, поэтому все человеческие ритмы, возвращения, пульсации, могут быть им непонятны.
(По Ницше искусство приходит из сновидения и опьянения. Искусство приходит из дыма и дождя. К небу и от неба.)
В гипотезах лингвистической относительности типа Сепира-Уорфа, можно заменить «язык» на «театр» или «ритуал». Получится ритуальная относительность. Влияние театра на мышление. Даже такой простой момент как длительность литургии может говорить о терпимости, о восприятии времени, об ожидании, о протяжности внутри сознания.
А «кино» сюда пока что не подходит. Кино занимается слишком разорванными впечатлениями.
Кино как туман, оседающий на сознании.
Смотреть кино так же тяжело, как засыпать – нельзя позволять мыслям затаскивать себя в свои подворотни.
30 октября
По улице худой ребенок вез изрисованного фломастерами розового демона больше своего роста на тележке. Вся эта нелепая конструкция шаталась и как не падала – непонятно. Я снова в Индии.
Улицы залиты ядреными цветами: ядовито-салатовым, пылающими оттенками оранжевого. Тут дома и одежда как гирлянды, все вызывающе цветастое, а иногда и даже кислотное, как длинная и долгая галлюцинация. Для ярких кадров художникам не надо красить стену в красный цвет – уже все покрасили без них, и еще зафактурили, по всей стране, приходи и снимай. У нас совсем не так. У нас все спрятанное, притаившееся, у нас если вылезешь наружу излишне ярко, тебя сметет сама стихия, а люди поддерживающе покивают, типа не стоило так. А здесь птицы орут, все мельтешит, рисуется, все бытие хочет оказаться замеченным. И еще воздух плотный и видимый глазами, нет необходимости запускать дым-машину, все и без того пропитано. Воздух со специями и благовониями, и надо все это так снимать, чтобы запах виделся глазами.
Ноябрь
По округе слоняется огромный буйвол с острыми рогами. Перемещается и застывает, как ленивая туча, облепленная мухами. Тут всего несколько дорог по холмикам, если выйти в любое время суток, на одной из них будет он стоять. Закатное солнце поглядывает на него и спрашивает: «Ты где сегодня? Здесь? Хорошо, стой там, завтра увидимся». Возможно, у него есть внутренние приключения, о которых никто не знает. Или наша жизнь ему кажется суетной и бессмысленной. Мы, как