Пока пророки молчат - Денис Геннадьевич Лукьянов

– Напомни, джинны, да? Это как вампиры – мне нужны чеснок, осиновый кол, серебряная пуля и сборник писем ван Свитена? – Он не думает, что проводник поймет его, однако шутка сама обрастает звуками. В дороге, пока самолет трясло от турбулентности так, будто пришлось лететь над Бермудами и все сюжеты «Скуби-Ду» сейчас могли сбыться разом, Герман как раз дочитал чудесный роман о вампирах и Герарде ван Свитене. Первая мысль после – как бы не попасть в такой сюжет.

Но Мухаммед даже смеется.

– Сэр хорошо шутит, Мухаммед любит читать и смотреть разное, о вампирах он знает. Где джиннов нет, сэр? Не джинны. Люди с оружием. Военные без войны. Аллах вернулся в нашу страну – но на той земле его больше нет. Разное говорят…

– Журналисты и политики говорят одно, – Герман вздыхает. Смотрит в бездну кофе. Допивает, кашляет, тянется за салфеткой – кончились. Приходится облизать испачканные черной гущей губы. На ней здесь гадают? – Это не признанное никем государство. Мировое сообщество даже не подралось, просто сошлось во мнении – нет, не признаем. Играйте во что угодно, хоть Вавилонскую башню стройте, но фиг вам, – Герман наблюдает за реакцией Мухаммеда. Понял ли? – Не после того, что у вас здесь было…

– Аллах тоже его не признает, – Мухаммед стучит по столу костяшками пальцев. Хмурится. Похоже, учился вести себя по кино – еще немного, и режиссер за кадром крикнет «снято!». Тогда-то Мухаммед и расслабится, и сотрет грим. – Не слушайте политиков, сэр, они так много говорят, что сами давно запутались. Люди говорят разное – нечистое это место. Пусть они себя чистыми и считают.

Герман вспоминает разбросанные на улицах банки из-под кока-колы, мятые коробки, пакеты, оконные осколки, фруктовые очистки, бычки, пробки: может, чистота вернется в Хартум? Герман хочет верить, что этот пророк, скорее похожий на шарлатана-маркетолога, приведет его к богу, и бог наконец назовется одним из бесчисленных имен, и, узнав это имя, разложив его на таинственные составляющие, Герман сможет сказать… А что он скажет, оказавшись перед богом – это, кажется, уже разобрали на мемы?

– Еще что-нибудь существенное? – Непонимание на лице Мухаммеда слишком заметно, Герман пытается подобрать слово попроще. – Точнее, что еще мне стоит знать? Важного. Если очень коротко. И без чужих разговоров. Цену я знаю, дорогу – тоже. Что-то еще?

– Сэр не хочет терять времени, Мухаммед понимает, – он кивает. – Но Мухаммед не сможет вернуться за сэром. И не может обещать, что сэр вернется сам. Живым.

Где-то в глубине души Герман ждал этого – чего еще ждать журналисту, отправившемуся за сенсацией в африканскую жару, на территорию странного непризнанного государства, отделившегося от страны, которую разодрало гражданской войной? Азарт, аффирмации, адреналин: Герману нужна сенсация, Герману нужна слава, Герману нужна популярность; он ведь тоже достоин мраморного пьедестала ведущих, как Телемах достоин места Одиссея: моложе, смелее, лучше. Вы обо мне еще услышите! Он зачем-то крикнул это, когда получил подписанное заявление на увольнение – пришло онлайн, конечно, – прямо в окно, как в студенчестве: и это мутировавшее «халява, приди» эхом отразилось от домов и вернулось к нему купленными билетами, десятком неотвеченных сообщений и бессонницей. Хотел бы Герман видеть ее в образе чудаковатой гофмановской старухи в кружевных юбках, волшебной ночной феи, желанной гостьи, дарующей не смятение, а успокоение, – такой она последние полгода для него не была.

– Знаешь, как у нас говорят? – Герман поднимает чашку будто перед тостом. – Кто не рискует, тот не пьет шампанского! Или такого убийственного кофе.

Дорогу до старого зеленоватого джипа с отломанным зеркалом заднего вида, помятым бампером и посеревшими дверьми – он помнил, наверное, еще времена Абд аль-Рахмана[6], шлющего приветы Наполеону и изучающего эту дивную механическую игрушку в окружении многомудрых советников, называющих ее то зверем шайтана, то металлическим чудом, – Герман уже снимает на телефон. Думает, как лучше склеить: и передать атмосферу, и не потерять динамики; он не информационное агентство, его сенсация не уложится в три сухие строки о появлении нового непризнанного государства. Его сенсация – чистая эмоция, шоковая терапия, полное погружение в этот неизведанный мир, в который когда-то – по всему свету – с такой жадностью и с таким азартом ныряли британские писатели и журналисты. Многие тонули в сладких винах Лахора или в мутных водах Евфрата. Он не утонет. Герман внимательно изучает джип – сомневается. Может, и утонет – только в песке, когда авто развалится на части, а потом начнется какая-нибудь сцена с Бобой Феттом: пески и чудовища.

Мухаммед хлопает джип по нагревшемуся металлу, как вьючное животное, старого верблюда, сменившего многие караваны; достает ключи с аляповатым брелоком – джинном из «Аладдина», – снимает сигнализацию, с силой открывает дверь, садится на ободранное водительское сиденье и кивком приглашает Германа. Тот выключает камеру, улыбается – жалеет, что не взял кофе с собой, хотя тут помог бы только коньяк, как однажды в самолете, когда трясло немыслимо, только сосед-армянин просил помочь открыть бутылку из дьютика и, когда Герман помог, радостно наполнил стакан с остатками колы. Мотор не ревет – стариковски хрипит, сопит, ворчит, вредничает. У Германа вырывается смешок. Мухаммед не обращает внимания – возится с ремнем. Герман взглядом прощается с Хартумом, даже не замечая, когда они успели тронуться. Нормально будет снять дорогу, или придется высовываться, а может, с заляпанными как раз и атмосфернее, и поживее? Сквозь мутные стекла видно уже не город – там, как в нечищенном аквариуме, плавают исполинские нестройные мысли, сгустки желе. Концентрация пропадает. Герман вспоминает: он, мальчик, вскакивает на старое коричневое кресло и признается родителям в любви к путешествиям, заявляет, что вне дома чувствует себя как дома, и спрашивает, отчего так; мама говорит – это все прошлые жизни, тянет туда, где уже однажды бывал, и это кажется Герману волшебным, но папа выдает еще более магические вещи – о неких проснувшихся генах далеких-далеких родственников, авантюристов почище Ашинова[7], турецкоподданных, не оставивших своим внукам ничего. Потом ему включают «Индиану Джонса», разрешают смотреть только по одной части за вечер. И Герман, пожевывая вареную курицу с жареной картошкой, не может оторваться.

Как чудно́ – он мечтал залезать в самые странные уголки мира на работе. А залез, когда уволился. Судан! Кто бы мог подумать.

Мимо рукавов Белого и Голубого Нила, горькие воды которых не смогли исцелить эту землю, не затянули раны, не подарили забвение; мимо наполняющихся жизнью полуразрушенных домов, еще недавно – декораций для постап-квеста, теперь – обживаемых руин; мимо рынков с рваными тентами, синими пластиковыми