Пока пророки молчат - Денис Геннадьевич Лукьянов
Губы ее тянутся к Мухаммеду, руки ее тянутся к Мухаммеду, уже скоро – к Герману, к Герману, наконец к Герману!
Удар по голове, тошнота, головокружительное похмелье от столкновения с реальностью – и бьют по песку ее ослиные копыта, и хрустят шейные позвонки Мухаммеда, и течет горячая кровь, и Герман валяется на песке, а перед ним – скала, тень, будто герой в черном плаще, охраняющий пустыню. Недовольное цоканье и ироничные, тяжелые – тоже слишком реальные – слова.
– Господи, дети! – Взмах рукой, звериный крик, падающее тело Мухаммеда, шипение. Еще один взмах – и падает прекрасная дева, дергающая ослиными лапами; скрывается в расселине – будто тонет.
– Ну-ка пойдем, – Германа тащат по песку за шкирку. – Что как беспомощный котенок! Вставай давай, дурень. – Герман поднимается. – Проведем работу над ошибками. По безопасности – двойка.
Они уже в джипе. Безликий – Герман не успел разглядеть черты лица, мысленно он все еще у расселины, – незнакомец садится на водительское сиденье, пристегивается сам, пристегивает его – как ребенка! – нагибается, ищет что-то, чертыхается, скрипит: «И как он вообще выживал в этой пустыне, каждый раз удивляюсь, какая там безопасность, да», жмет на газ, сдает назад, поглядывая в зеркало заднего вида над лобовым стеклом. Герман следит за отражением его взгляда – сосредоточенного, озорного: глаза блестят расплавленным свинцом.
– Простите? – наконец выдавливает он. Голос чей-то чужой – когда последний раз был таким слабым, невнятным? Герман вспоминает, когда именно. И моментально – как очнувшись после комы и глотнув настоящего, не медицинского воздуха, – возвращается в реальность. Герман, говоривший на английском, срывается на русский: – Простите, на фиг, что это сейчас было?! Все вот это.
Собирается повторить, перевести, ищет непонимания в глазах незнакомца, но находит только лукавые отблески каре-рыжих – древняя медь – зрачков.
– О, голубчик, пришли в себя, – незнакомец вдруг отвечает по-русски. Сильнее давит на газ. Они проскакивают мимо расселины – замедляются. – Не достанете у меня из внутреннего кармана фляжку? А? – Герман молча смотрит на него. – Так, ладно-понятно, не до конца пришли в себя, не достанете. Что случилось? Ну, кровь, кишки, вот это вот, в духе хорошего блокбастера. Могли бы быть ваши. Но вам повезло! С вами случился я. А у вас ни каменной соли, ни хны, ни пороха, ни дегтя, ни розмарина, ни семян кориандра и гармалы. Да еще ни крестика, ни четок, ничегошеньки! Вы что, «Мумию», что ли, не смотрели? В такие места надо носить все обереги сразу! Вдруг что поможет.
Он убирает одну руку с руля – джип чуть ведет в сторону, – достает фляжку, делает большой глоток. Герман ждет убийственный запах коньяка, водки, виски – пахнет кислым молоком.
– Прав у меня нет, сразу предупреждаю, – зачем-то признается. Подмигивает Герману – карикатурно, как черно-белый Микки Маус времен становления «Диснея». – Хорошо, что в пустыне закон не писан, ха!
– Нет, вы, конечно, извините, но я не то имел в виду. – Герман показывает большим пальцем за спину. – Что это за хреноборина была?
– Не что, а кто, – незнакомец откладывает фляжку на сиденье, деловито, по-учительски поднимает указательный палец. – Ее зовут Аиша Кандиша, она джинния, и вы для нее – лакомая закуска, как креветки с каким-нибудь соусом, уж и не знаю каким, я давно по ресторанам не ходил. Она живет у воды…
– У воды?! – Герман закрывает лицо руками. – По-вашему, я где-то здесь должен видеть воду?!
– Итак, время игры на эрудированность! Какой когда-то была пустыня?
– Зеленой, – Герман отвечает автоматически. Вспоминает: вправду читал где-то, как тысячелетия назад, во времена, соотносимые с деяниями старых богов и героев, пустыня была полна жизни, потом – высохла, умерла, состарилась; ничто не сбежит от времени, от взора осуждающего солнца, от хищных дуновений ветра. – Цветущей, прекрасной. Вас какой ответ устроит?
– Ай молодца! Так вот, джинны живут старой памятью. Для нее там была вода – там она и есть. Линейность времени – так скучно, не правда ли?
– Ну не знаю, – Герман разваливается на сиденье. Поднимает взгляд, сглатывает, вытирает пот со лба. – Это вы, я смотрю, весь такой нелинейный. Мне сейчас вовсе не скучно. Это надо было снимать…
– Надо было, да, но вы были так заняты сперва одурманенной головой, а потом полнейшим обалдеванием, что я забыл напомнить, – незнакомец фыркает. – Надо было мне снимать, как вас сожрут. Кстати, вы хоть скажите, куда ехать, – я ж просто жму на газ!
– А вы, собственно, кто?
Ответ Герман получает вместе с густым и вязким, сахарно-лакричным смехом.
– Брамбе́ус[9].
– Кто, простите?
– М-да, вот вам и образование, – Брамбеус вновь втапливает педаль газа. Джип и без того подбрасывало – теперь желудок чуть не слипается с сердцем. – Погуглите как-нибудь, если захотите. Хотя, думаю, оно вам и не надо.
Герман не находится с ответом – бережет силы, приходит в себя; дыхание никак не выравнивается, тошнит – всякого он повидал, выезжая на съемки: и пьяных режиссеров, убивающих микрофон неперевариваемым матом, и престарелых кураторш выставок, с прокисшими лицами слушающих его в целом-то намеренно простые вопросы, и актрис на высоченных каблуках, с трудом склеивающих слова, зато сногсшибательно улыбавшихся; мир высокой культуры на деле оказался не модным гастрономом, а обычным супермаркетом с просроченными йогуртами и черствым хлебом, с немытыми в темных углах – не заметят – полами и гнилыми яблоками в овощных отделах. И на третий год работы в светской хронике светско-культурного же телеканала Герман заскучал – думал, разочаровался в профессии, но не было ни горечи, ни ярости, совсем ничего, – на пятый смирился, а на шестой вдруг почувствовал жгучую несправедливость, какая, быть может, зажигала сердца рабов, готовящих восстание. Герман уперся в потолок, устал от нафталиновых гримас ведущих, стареющих, но не желающих уступать трон, как бы он ни паясничал, как бы ни старался, как бы ни унижался; таков, пояснил ему старый начальник, когда Герман не
Ознакомительная версия. Доступно 13 из 65 стр.