Пока пророки молчат - Денис Геннадьевич Лукьянов
Стоило им покинуть Хартум – едут в тишине, разрываемой гудками редких машин и тараканов-моторикш, требующих безотлагательно уступить дорогу, – и Герману страшно захотелось есть. Из детских книг он помнил о главном провианте путешественников, отчаянных моряков – сухарях и солонине, так и запомнил: сухость, сдержанность, сплошное с-с-с, скрип песка на зубах. У него, помимо яблок, были чипсы с беконом. Стоило бы захватить лимоны от цинги? Сморенный зноем – даже дотянуться до заднего сиденья лениво, – Герман засыпает, опустив козырек кепки с зеленым пришельцем на лоб. Открывает глаза уже в пустыне: прогоняет старый сон, вечный сон, безумный сон – гул барабанов, эбеновый лук в его руках, режущую пальцы тетиву из божественной паутины, холм, восходящее солнце, чистейшее сияние, дрожащие руки, выстрел…
Мухаммед улыбается во весь рот, показывает большой палец. Герман трет глаза, достает уже не еду – теперь подташнивает, – а телефон, включает камеру. Снимает вид через лобовое стекло. Потом переводит ее на Мухаммеда – тот улыбается еще усерднее.
– Значит, эта земля забыла Аллаха? – во рту пересохло. Берет телефон в одну руку – камеру трясет, – второй тянется за предусмотрительно наполненной бутылкой воды. Была прохладной – нагрелась.
– Да, сэр абсолютно прав! – Мухаммед вцепляется в руль обеими руками. Смотрит не в камеру – на дорогу. – Эта земля соблазнилась на уговоры сестер аль-Лат, Манат и аль-Уззы![8] Эта земля уверовала в свою чистоту и блаженность, в свое право называться новым раем, хотя на деле кишит злыми джиннами, Мухаммед знает!
– А Мухаммед, – Герман жадно пьет воду. Наверное, на записи будет слышно – тем лучше, – сам верит в джиннов? Сам видел их?
– Верить и видеть – разные вещи, – он задумывается. Все еще не смотрит в камеру. – Сэр снимает Мухаммеда, но не каждый, кто будет смотреть на Мухаммеда оттуда, из-за зеркала, будет верить в то, что видит настоящее. Вдруг это мираж?
– Говоришь совершенно непонятно, – Герман хмыкает. Кидает бутылку на сиденье. – Так веришь или нет?
– Мухаммед никогда не видел джиннов и рад этому. – Он наконец поворачивается в камеру. Выдает улыбку ярче прочих – жемчужную, почти голливудскую. Может, он глубоководное чудище? Снует по грязным улицам, мимо домов-коробок, и заманивает сиянием собственной добродушности? – Мухаммед не боится называть их джиннами как есть. Но Мухаммед верит в них и слышал истории от друзей и друзей друзей. Джинны повсюду, но они хотят оставаться невидимыми – и храни Аллах, чтобы оно всегда было так! Пустыня, – он зачем-то топает свободной ногой, – хранит множество мертвецов, а мертвецы эти хранят сотни древних тайн – и в каждом камушке, в каждом случайно найденном обломке может обитать джинн, дурной или добрый. И сэру стоит поберечься. Если джинн будет злым – от его преследования помогут только святые. Места их силы излечат от многого…
– Вот и выяснили, ура! Так ты веришь в джиннов. – Джип подпрыгивает. Герман роняет телефон, подбирает, протирает камеру ладонью, не останавливая запись. Мухаммед снова смотрит на дорогу. – Но ни разу не видел их?
– И я благодарен за это Аллаху, – Мухаммед кивает. – Разве сэр никогда не верил в то, чего не видел?
Герман постоянно верил – ведь для всех, кто не знает физику, мир – сплошная магия, а для тех, кто не знает магию, – сплошная физика; он оказался где-то между, с одинаковым рвением читал и о теории темного леса, и о пришельцах-шумерах с Нибиру. В детстве засматривался «Невероятно, но факт», дрожал, но не мог оторвать взгляда, вздрагивал от дедовского храпа и вновь прилипал к экрану телевизора; насытившись, по выходным, пока друзья спали, тащил маму к пруду у дома, брал лупу и искал следы лох-несского чудовища, вглядывался в мутно-безучастную поверхность воды, год назад поглотившей пьяного шашлычника в тельняшке; вскоре просто садился и ждал, пока мама не начинала напевать нежно, над самым ухом: «Пора домой, а то останешься без завтрака. Кто там хотел блинчиков со взбитыми сливками, ну?» Да и сейчас, путешествуя по пустыне, убегая от повторяющегося сна, Герман верит – не в джиннов, глупым казалось говорить о них в слишком уж вещественном мире, в мире, только-только оправившемся от гражданской войны, где все чрезвычайно до ряби в глазах, реально, будто резкость выкручена на максимум. Он верит в собственный успех, в сенсацию, в забег по карьерной лестнице, в исцеление от проклятого сна. Веки слипаются. Как бы продержаться на ногах еще дольше, не проваливаясь в дрему…
Герман готовится ответить «Верил» и задумывается над следующим вопросом – последним, лучше поэкономить память, силы и зарядку, самое интересное начнется в Субании, – но джип вдруг резко тормозит. Герман чудом не влетает в лобовое стекло – о ремне позабыл. Телефон выскальзывает из рук. Морщась, Герман находит его на ощупь, закрывает пальцем камеру – все равно потом отрежет, – останавливает запись.
– Что случилось… – он поворачивается к Мухаммеду, ожидая увидеть большой палец, фирменную улыбку, уже не менее фирменное «Итс олрайт!», но тот, замерший, смотрит перед собой. Герман придвигается к нему, зачем-то протирает заляпанное лобовое стекло – не видит ничего, даже оазиса или причудливого миража в виде огромного дворца, собранного камень к камню из сияющих изумрудов горы Каф. Пустыня, редкие сухие кустарники – и только.
– Эй, – он трясет Мухаммеда за плечо. – Что случилось? Все в порядке? Может, воды?
– У Мухаммеда всегда с собой много воды, – он отвечает медленно, неуверенно собирая слова; английский в миг совсем портится, приходится напрячься, чтобы понять. – Разве сэр не слышит?
Мухаммед не дает Герману ответить «Не слышит что?» – отстегивает ремень, открывает дверь, хватает свою бутылку воды – клеевое пятно на месте содранной этикетки, какая предусмотрительность – и спрыгивает на песок, даже не заглушив ворчащий мотор. Герман быстро прячет телефон в карман, поскорее открывает свою дверь, подбегает к Мухаммеду сзади, тянет на себя – но тот не дается, так же смотрит вдаль. Герман прищуривается – видит какую-то расселину; чернота, безжизненность – ни ливийских горгон, ни драконов, ни василисков, ни демонов.
– Да что ты такое услышал?! – Герман хватает Мухаммеда за плечи, трясет. Тот продолжает идти. – Мухаммед!
Когда его собственный крик стихает – Герман тоже слышит это. Вновь глядит на расселину – видит совсем другое. Ее.
Прекрасную, пленяющую, сладостную, манящую: она напоминает ему смуглую университетскую любовь, подтянутую армянку с черным каре, любительницу коротких топиков, только глаза – совсем иные, глубокие, бесконечные, внеземные;
Ознакомительная версия. Доступно 13 из 65 стр.