Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
сирены машин «скорой помощи», мчавшихся по улице Леандро Н. Алема. Он переложил сверток с кочаном под левую руку и крепче прижал к себе Клару.
— Ну, как ты, старушка?
— В порядке, все вижу и слышу, все понимаю и немного грущу.
— Клара, — сказал Хуан тихо.
— Да, я видела. А почему ты беспокоишься?
— Я не беспокоюсь. Просто мне это кажется абсурдным. Андрес тоже видел его.
— Бедный Андрес, — сказала Клара.
— Почему Андрес бедный?
— Потому что ему видятся призраки.
— А мы с тобой?
— И мы — тоже, — сказала Клара. — Но Абель живой, а не призрак.
Ей вдруг страшно захотелось плакать. Хорошо бы достался четвертый билет.
Репортер купил газету, и они пошли по улице Боливара к Алсине. Моросил теплый мелкий дождичек.
— Замечательно, — сказал репортер. — Депутаты утвердили проект защиты диких животных.
Когда подходили к проспекту Колумба, скользя на покатом спуске улицы Алсина, Андрес выпустил Стеллину руку, — та всегда заставляла его вести ее под руку, — и чуть отстал, прислушиваясь к резкому голосу репортера и вспыльчивым репликам Хуана; он смотрел, как Хуан ведет Клару — будто ее хотят у него отнять. Хуан выглядел нелепо: прижимал к себе сверток и Клару и что-то выкрикивал в ответ репортеру, да еще останавливался время от времени, поджидая Стеллу и оглядываясь на нее, словно за поддержкой.
— Как я устал, — сказал Андрес. — Ну и ночь.
Свет фонарей падал с высоты, высвечивая щиколотки Клары, ее стремительную поступь. К утру, наверное, пойдет тонкий, горячий дождь, который всегда наводит уныние. «Я в это не верю!» — выкрикнул Хуан, останавливаясь на углу. Свет омывал волосы Клары и половину лица; Андрес остановился и смотрел на нее; он увидел, как репортер, знаками попросив подождать его, побежал на противоположную сторону улицы. Стелла и Клара разговаривали с Хуаном и совсем позабыли об Андресе, стоявшем в тени. «Я — свидетель, — подумал он. — Свидетельствующий… О чем я могу свидетельствовать, кроме как о себе самом, да и то…»
Из подъезда вышла женщина и тихонько свистнула. Высокая худая жгучая блондинка в черном платье, обтягивающем груди. Она остановилась в тени и снова свистнула, глядя на Андреса.
— Простите, что я не виляю хвостом, как воспитанный пес, — сказал Андрес, — но я не люблю, когда мне свистят.
— Пошли, — сказала женщина. — Пошли со мной, красавчик.
Андрес указал ей на группу на углу, на обернувшуюся Стеллу. Репортер уже возвращался с пакетом в руке.
— А, — проговорила женщина, сникая. — Так бы и сказал.
— Что поделаешь. Ты всегда тут?
— Иногда. Можешь найти меня в час в «Афмуне».
— Заметано, — сказал Андрес и помахал ей рукой на прощание. Он видел, как она снова отступила в глубину подъезда, как сразу стали темными ее волосы. «Кто его знает, — подумал он. — Может, лучше напиться с этой бедняжкой, чем…»
— Винцо первосортное! — кричал репортер. — Пришла пора для эутрапелии, старик, час ночи. Andiamo a fare una festicciola[42] на площади Колумба, и пусть полиция questa sera[43] будет слепа и нема.
— Андрес! — крикнула Стелла, глядя, как он медленно подходит к ним, опустив руки в карманы. — Одинокий крысеныш, иди сюда, к своей кошечке.
— Кисеныш, — сказал Андрес, — ты — ангел, удерживающий меня от искушений.
— Ах так, значит, правда, — сказала Стелла. — Кларе показалось, что ты разговариваешь с… — Она вдруг замолчала, смутившись. «Зря я помянула Клару», — подумала она, но мысли этой не высказала, потому что
Андрес, котенок,
блондинка, винцо и festicciola[44], проститутка, голос Клары,
голос такой, будто она сердится, однако глупый, котенок,
котик-обормотик, все-таки я —
имею ПРАВО,
руки, такие тонкие,
он никогда,
а как он пахнет, какой он жаркий
в любви, о, какое блаженство.
— Чмок, — сказал Андрес, наклоняясь к ней всем телом (как наклоняются, когда руки — в карманах, наклоняются словно на шарнирах), и звонко чмокнул ее в волосы. «Кларе показалось… — подумал он, испытывая смущение и счастье. — Она видела, что я разговаривал с этой женщиной». Клара шла и слушала тишину, наполнявшую все ее существо, этот бархат, что трепещет на самом дне ушей; слушала, как ночь в ее теле сопротивлялась вторжению улицы с ее шумами и огнями. Рядом с ней разговаривали, слова проходили сквозь ее волосы, сквозь уши, сквозь кожу. «Deep river, — подумала она, — my soul is the Jordan»[45]. И приходили нелепые желания — остаться одной, оказаться в объятиях Хуана, слушать Мариан Андерсон, читать о приключениях Пуаро, статью Сесара Бруто, выпить воды с лимоном, увидеть прекрасный сон, какие снятся рано утром, когда внутренним взором видишь, что уже шесть часов, но так сладко потянуться, вытянуть ноги, прижаться к теплой, плотной спине и позволить себе снова опуститься в глубину и —
хищный стервятник,
зато — кольцо и жестокая принцесса,
а потом — водоворот, да, баллада —
— Ты грустная, — сказал Андрес.
Они шли по проспекту Колумба, и клочья тумана то и дело окутывали их, а мимо проходили люди и машины, такие им чужие и чуждые.
— Нет, просто ночь существует для того, чтобы думать, — ответила она чуть насмешливо.
— В таком случае прошу прощения, — сказал Андрес. Она коснулась кончиком пальца его руки.
— Я не тебя имела в виду. Говори, ты же знаешь, что…
— Да, да. Но это еще не значит…
— Что не значит?
— Что ты на самом деле хочешь, чтобы я говорил.
— Не глупи. Ах, какой ты обидчивый. Хуан, Андрес на меня обиделся.
— Жаль, — сказал Хуан, догоняя их. — Обиды Андреса благородны, потому