Пока, до завтра! - William Maxwell

из себя вымучивал, – и все-таки он попался. Когда шли от коровника к дому, он почувствовал, как Клэренс приобнял его за плечо, и от неожиданности отстранился, чтобы избежать физического контакта. А еще – чтобы избавиться от необходимости ответить на дружеское объятие, ведь это означало бы обо всем рассказать Клэренсу и уже покончить с этим раз и всегда. Когда стало слишком поздно, он пожалел, что не рассказал.

– Ллойда что-то гложет.

Клитус никогда раньше не слышал этого слова, и, судя по всему, означало оно не то, что можно было подумать.

– Что гложет? – спросила мать.

– Понятия не имею, – ответил отец.

Она ему ни минуты не верила; его все выдавало с головой – тон, голос, то, как он на них смотрел. Он подозревал их. В чем именно – не разберешь. В чем-то. Другой бы уже взял и высказался. Пока он продолжает делать вид, будто ничего не знает, у нее связаны руки. Возможно, на то и расчет.

Она наблюдала за ним два дня. На третье утро он спросил, есть ли еще кофе, а она воскликнула с упреком:

– Да я тебе не верю! Я знаю, что ты знаешь.

Когда обнаружилось, что она ошиблась и он ничего не знал, забрать сказанное обратно было уже невозможно. У них под ногами вдруг будто разверзлась дыра, и они в нее рухнули.

Над зеркалом в мужской парикмахерской висит цветной плакат в раме – женщина с прической помпадур. Пышная грудь едва прикрыта лепестками кувшинки. В изящно изогнутой руке она держит пипетку и рекламирует глазные капли «Мьюрин». На противоположной стене – коллекция календарей за тысяча девятьсот двадцать первый год. На линолеумном полу – пряди прямых светло-каштановых волос. Минуту назад они составляли часть Клитуса Смита. А теперь дожидаются метлы. Настенные часы показывают семнадцать минут третьего (тик-так, тик-так), и в воздухе стоит запах лаврового лосьона[7]. Клитус сидит в парикмахерском кресле, и голову ему так сильно нагнули вперед, что подбородок упирается в ключицы и смотреть можно только вправо и влево. Он видит, как на витринное стекло падает тень и тут же исчезает.

Взмахом ножниц парикмахер указывает на дорожку перед витриной, уже пустую.

– Это не твой друг там?

Вопрос адресован не Клитусу, а его отцу, дожидающемуся своей очереди под развешенными по стене календарями. Не получив ответа, парикмахер не обижается. Люди либо отвечают на докучливые вопросы, и тогда ты узнаешь что-нибудь, чего не знал раньше, либо игнорируют их, и тогда нужно просто набраться терпения, и ответ все равно получишь. Бывший друг, отметил он про себя. А потом брови его полезли вверх от того, что он увидел в зеркале: мальчик-то покраснел.

Ллойд Уилсон, сидя верхом на культиваторе, обрабатывал поле у дороги и не поднял головы, когда мимо на телеге проехали Клэренс и пристроившийся рядом с ним на облучке Клитус.

Однажды мужчины встретились случайно у почтовых ящиков и после этого следили за тем, чтобы больше не сталкиваться. Они теперь не разговаривали, но неизбежно видели один другого издали в поле. И по ночам освещенные окна домов друг друга, когда-то поддерживающие и утешающие, теперь лишь огорчали, напоминая, что все стало не так, как прежде.

Фред Уилсон покончил с чтением вечерней газеты, снял очки и потер глаза. На секунду стало заметно фамильное сходство.

– Что ж, утро вечера мудренее, – сказал он и поднялся.

– Спокойной вам ночи, дядя Фред, – сказала Мэри Уилсон.

– А если будет неспокойной, кого ж винить, кроме себя самого? – весело отозвался он и ушел к себе в комнату, смежную с кухней.

Дети пожелали доброй ночи матери, потом – отцу и отправились наверх. Тикали часы, временами громко. В печи обрушилось горящее полено. Ллойд Уилсон понимал, что тишина в комнате – не такая, как обычно, и готовился к разговору. Жена скрутила в комок носок, который только что доштопала, и спросила:

– Что там у вас с Клэренсом?

– Ничего.

– Не поссорились?

– Нет.

– Что тогда?

– Я не знаю.

– Не знаешь, как мне об этом сказать?

Он не знал, как соврать. Другим людям – да, но не ей. Он проговорил, растягивая слова:

– Наверное, да, я именно этого не знаю. – Он увидел, что лицо ее вспыхнуло, в глазах заблестели слезы. – Мы…

– Если это то, что я думаю, я не хочу об этом слышать.

– Просто так сложилось, что мы…

– Я же сказала, я не хочу об этом слышать.

– …мы не смогли удержаться.

– И это, конечно, оправдывает вас обоих – в ваших глазах. Только не проси, чтобы и я тоже в это поверила. С сегодняшнего дня ты идешь своей дорогой, а я – своей.

Он не понял, что она хочет сказать этим заявлением, но подумал, что сейчас не лучшее время для расспросов. Они посмотрели друг на друга, и ему понадобилось приложить усилие, чтобы не отвести глаза. Обвиняющий взгляд и отсутствующий передний зуб – не на это он подписывался, когда стоял перед алтарем. Да и она тоже, грустно подумал он.

Шли дни, и он уже почти решил было, что заявление ее ничего не означало и все снова стало как прежде, но тут она сообщила ему, что забирает детей и переезжает к сестре в город.

Он сказал первое, что пришло в голову, а именно:

– Вы же с ней не в ладах.

– Не в ладах. Но она говорит, что приютит нас. Кровь все же не водица.

Он сидел, откинувшись на спинку стула, и слушал, как она, слово за слово, разбирает до основания всю их совместную жизнь. Он ни разу не возразил ей и не попытался опровергнуть ни одно из обвинений. Наконец, когда говорить больше было не о чем, она взяла лампу и пошла в соседнюю комнату, он последовал за ней, они разделись и легли в постель как ни в чем не бывало. Через некоторое время он сказал в темноту:

– Девочек можешь забрать, но мальчиков – нет.

Ответа с другой стороны кровати не последовало.

Он понимал, что даже теперь еще может убедить ее передумать, но ведь это будет означать…

– Я никогда в жизни не был счастлив, – сказал он. – И ни за что от этого не откажусь.

В повозке не хватило места для всего, поэтому они взяли с собой только многочисленные младенческие вещи и то, что нужно было остальным, чтобы переночевать, а потертые чемоданы и старый кожаный сундук он должен был привезти на следующий день. До самого города никто не проронил ни слова. Когда