Глядя на солнце. История мира в 10 1/2 главах. Англия, Англия - Джулиан Патрик Барнс

Проссер был храбрым. Он говорил, что несерьезен, говорил, что обжегся, но дело было не в этом. Нет отваги без страха и без признания страха. Мужская отвага отлична от женской. Отвага мужчин состояла в том, что они уходили и чудом оставались в живых. Отвага женщин (по общему мнению) заключалась в стойкости. Мужчины проявляли отвагу в ожесточенных схватках, женщины – в периодах долготерпения. Это соответствовало природе тех и других: мужчины более колючи, более вспыльчивы, чем женщины. Вероятно, чтобы стать храбрым, надо быть злым. Мужчины уходили в большой мир и проявляли храбрость; женщины, перенося их отсутствие, сидели дома и проявляли отвагу. К тому же, с иронией подумала Джин, мужчины возвращаются домой и проявляют несдержанность, а женщины выказывают отвагу тем, что терпят их присутствие.

На седьмом месяце она ушла от Майкла; в то последнее утро по привычке сходила в магазин и закупилась продуктами для мужа. Впереди, несомненно, ее подстерегали досадные трудности, вроде… ну, подоходного налога; но если раньше эти опасения могли бы на годы отсрочить ее уход, теперь все они отодвинулись на второй план. Она не обнадеживала себя тем, что с беременностью стала мудрее, просто у нее изменился угол зрения; хотя это само по себе, возможно, и было формой мудрости. Задумываясь о соседских браках, она испытывала облечение оттого, что ее замужество оказалось ничуть не хуже многих. Миссис Лестер, которая, бывало, по нескольку дней не выходила из дома, если синяки чересчур бросались в глаза, однажды ей призналась:

– Понятное дело, с ним сладу нет, но кто его будет обстирывать, если я уйду?

Для миссис Лестер в такой логике содержалось печальное совершенство брака; в тот раз Джин кивнула, а сама подумала, что миссис Лестер, конечно, наивна, но не до такой же степени.

Деревенские женщины (а Джин не исключала себя из их числа) всегда главенствовали над мужьями. Готовили, накрывали на стол, занимались уборкой и стиркой, ценили мужское мнение и принимали мужское видение мира. Взамен они получали деньги, кров, защиту, детей и необратимое продвижение по деревенской иерархии. Такая сделка выглядела вполне достойно, и, совершив ее, женщины за глаза отзывались о мужьях покровительственно, называли их детьми, судачили об их маленьких слабостях. Мужья, со своей стороны, считали, что главенствуют над своими женами: надо быть твердым, но справедливым, говорили они, и если ты им покажешь, кто в доме хозяин, регулярно будешь выдавать деньги на хозяйство, не сообщая, какую заначку оставляешь себе на пиво, то все будет путем.

Тот из супругов, кто уходил из семьи, всегда считался виноватым. «Она просто встала и увеялась»; «он тут же ее бросил». Уйти означало предать; уйти означало отказаться от своих прав; уйти означало выказать слабость характера. «Через не могу»; «и шипы, и розы»; «свое горбато, да дороже злата»; «взлеты и падения»; «не может длиться вечно». Как часто она слышала эти присловья, которые бодро произносились и бодро принимались на веру. Бегство, говорили люди, указывает на отсутствие отваги. Джин приходило в голову, что справедливо-то, наверно, противоположное.

Чудовищно глупа, сказал Майкл. Если я чудовищно глупа, то и ты, видать, не шибко умен, раз на мне женился. Вот так и надо было его срезать. А еще лучше: да, я чудовищно глупа, если столько лет тебя терпела. Но по правде говоря, все было не так уж плохо: миссис Лестер пришлось куда тяжелее. Но когда Майкл проорал ей «бабенка» и это слово шрапнелью рассыпалось по комнате, ей стоило бы негромко ответить: «мужичонка». Что означало бы: конечно, ты и ведешь себя соответственно, тебе, наверное, тоже тяжело, мне тебя жаль. Мужчин надо жалеть; жалеть и бросать. Женщин воспитывали в убеждении, что мужчины – это ответ на все вопросы. Ничего подобного. Они не представляли собой даже ни один из вопросов.

«Как я сказала, так и сделала». Это все, что она сообщила в своей записке. Ей пришлось оставить это послание, а иначе Майкл мог бы все неправильно понять и начать поиски тела во всех водоемах. Но вдаваться в объяснения она не обязана; и самое главное – не должна извиняться. «Как я сказала, так и сделала». Этим словам на тетрадном листе в голубую линейку, оставленном на кухонном столе, придавала дополнительный вес пара колец: одно – серебряное, с единственным гранатом, помолвочное (от матери Майкла), второе – платиновое, обручальное. Когда поезд уносил ее вдаль, она твердила себе: «Как я сказала, так и сделала». Слишком долго она слышала, принимала и сама произносила «мы», в которое не верила. Теперь его сменило «я». Хотя недалек тот час, предполагала Джин, когда оно превратится в новое «мы»; но совсем другое. Мать и дитя: каково же будет это «мы»? Порывшись в сумочке, она вытащила тонкую полоску жести. «ДЖИН САРДЖЕНТ XXX», – обнадеживала надпись.

На время рождения Грегори ей отключили сознание. На всякий случай – так ей сказали; возраст, то да се, могут быть осложнения. Джин не возражала. Очнувшись, она услышала, что у нее чудесный мальчик.

– Он… – она как будто ввинчивалась в ту часть своего мозга, которая еще спала, – он… неполноценный?

– Боже упаси, миссис Сарджент, – ответили ей с упреком, как будто даже чуть-чуть недотягивающие до идеала новорожденные бросали тень на медицинское учреждение.

– Постыдились бы. У него все органы на месте.

Выглядел он точно так же, как другие младенцы, а Джин, точно так же, как другие матери, считала свое дитя совершенством, превосходящим любые поэтические описания. Он был обыкновенным чудом: смесью ранимости и свершения, отчего Джин металась между страхом и гордостью. Когда эта тяжелая головка заваливалась назад на своей напоминающей капустный стебель шейке, Джин испытывала колющую боль тревоги; когда крошечные пальчики хватались за ее большой палец, подобно тому как атлет хватается за перекладины шведской стенки, она чувствовала, что ее обволакивает удовольствие. Сначала она вроде бы очень много за ним убирала: одни только ушки знали, как себя вести, но каждое другое отверстие его тела норовило выделить как можно больше секреций. Впрочем, очень скоро она к этому привыкла, равно как и к новым младенческим запахам. Она начинала с нуля, важно это помнить; Грегори подарил ей шанс начать с нуля. За это она будет его любить еще больше.

Она освоила звуки, которые его успокаивали, отчасти позаимствованные из тех дней, когда у нее были домашние животные. Кудахтала и тарахтела; иногда для разнообразия жужжала, как насекомое или далекий самолет. У ребенка прорезался первый молочный зуб, и она сочла это событием вселенского масштаба, куда