Противоденствие - Томас Пинчон

Она перемещалась по комнатам, взад и вперед по коридору, а он наблюдал внимательно и терпеливо. Не производил никаких угрожающих движений. Она ему напоминала какого-то дикого ночного зверька, который с людьми держится чересчур сторожко. Помаленьку подобралась поближе, пока наконец не оказалась у него прямо перед носом, медленно вращаясь, а потом они какое-то время так и не двигались — в том деревянном домике, близко, словно бы учились доверять друг другу. За оконными занавесками колыхалась, как в любой обычный день, высокая трава. Во дворе что-то клевали куры, делились впечатлениями. Мерлу показалось, будто он ощущает немного тепла — и волосы у него, конечно, стояли дыбом. Он сомневался, заводить ли беседу, поскольку маловероятно, чтоб эта шаровая молния умела разговаривать — во всяком случае так, как это делают люди. Наконец он решил рискнуть и сказал:

— Послушай, я не собираюсь никак тебя обижать и надеюсь, это взаимно.

К его удивлению, шаровая молния ответила, хоть и не вполне вслух:

— Справедливо. Меня Шмыг звать, а тебя?

— Приятно, Шмыг, я Мерл, — ответил Мерл.

— Ты меня только в землю не посылай, там ну так себе.

— Ладно.

— И с клеткой не стоит.

— Договорились.

Постепенно стали они друг другу подручными. С тех пор шаровая молния, она же «Шмыг», всегда была у Мерла под рукой. Тот понимал, что теперь обязан следовать такому кодексу поведения, подробности коего оставались для него совершеннейшими потемками. От любого мелкого нарушения кодекса, не понравившегося бы Шмыгу, это электрическое явление куда-нибудь бы делось — возможно, навсегда, возможно, сперва б изжарив Мерла на месте, откуда ж Мерлу знать. Орги казалось поначалу, что он наконец-то неким манером сошел с рельсов, а как его поставить обратно на них, она не знала.

— У других детей есть сестры и братья, — осторожно отметила она. — А это что?

— Как бы то же самое, только.

— Другое, да, но.

— Если ты не станешь к нему придираться.

— К «нему»? Ну да, конечно, тебе всегда хотелось мальчика.

— Фол вне игры, Георгина. И ты понятия не имеешь, чего мне всегда хотелось.

Ей приходилось признать, Шмыг был малый услужливый, костер им для стряпни разводил одним щелчком, прикуривал Мерлу его сигары, забирался внутрь железнодорожного фонаря, свисавшего у их фургона сзади, если им нужно было ехать впотьмах. Через некоторое время, иногда по ночам, когда она читала допоздна, рядом с нею висел Шмыг — освещал страницу, слегка покачиваясь, словно бы тоже читал.

Пока однажды вечером в яростную бурю с молниями где-то в Канзасе,

— Они меня зовут, — сказал Шмыг. — Мне надо.

— Твоя родня, — догадалась Орги.

— Трудно объяснить.

— Ты мне тоже только начал нравиться. Случайно.

— Не вернусь ли? Тут как бы снова сгребаешься вот в это все, о как оно устроено, поэтому на самом-то деле это уже был бы не я.

— Тогда, наверно, тебе воздушный поцелуй просто послать, а?

В последующие месяцы она ловила себя на том, что больше обычного думает о братьях и сестрах — и о том, завели Эрлис и Зомбини Таинственный себе детей или нет, и если да, то сколько, и каково было бы жить так дома. Ей и в голову не пришло не делиться этими мыслями с Па.

— Вот, — Мерл, вытаскивая банку из-под пикулей и бросая в нее четвертачок. — Так, всякий раз, как я выкажу себя клятым дурнем, стану бросать по монетке. Эдак когда-нибудь мы наберем тебе на проезд туда, где б она ни была.

— Не больше чем через пару дней, по моим расчетам.

В один из их последних дней на целинных землях ветер дул в высокой индейской траве, а ее отец сказал:

— Вон твое золото, Георгина, самое что ни есть по всем статьям.

Как обычно, она бросила на него испытующий взгляд, уже в общем и целом зная, что такое «алхимик» и что никто из этой изворотливой братии никогда ничего прямо не говорил — слова их всегда значили что-то еще, порой даже потому, что это «что-то еще» на самом деле было за пределами слов, возможно, так же, как отбывшие души усопших оказываются за пределами мира. Она смотрела, как незримая сила действует средь миллионов стеблей ростом с верхового, течет на много миль под осенними солнцами, громаднее дыханья, приливных колыбельных, необходимых ритмов того моря, что сокрыто вдали от любого, кто б ни искал его.

И вот уж оказались они за границей Колорадо, переместились в угольные земли, к Сангре-де-Кристос — и продолжали править к западу, покуда однажды не очутились в Сан-Хуанах, и Орги вошла раз в какую-то дверь, Мерл поднял голову и увидел эту преображенную молодую женщину, и понял, что это всего лишь вопрос времени, когда она выберется из загона и усложнит жизнь любому шуту с родео, кто попадется ей на пути.

Час от часу не легче: однажды в Денвере Мерлу случилось зайти в сигарную лавку и заметить там на журнальном стеллаже «Иллюстрированный еженедельник Шорохфорта» аж с востока и многомесячной давности, а в нем — статью о прославленном иллюзионисте Луке Зомбини и его прелестной молодой жене, бывшей его ассистентке, и о детках их, и об их теплом и чудесном доме в Новом Йорке. У Мерла в кармане в тот миг завалялось не до чертиков серебра, но наскреб он довольно, чтобы купить журнал, забыл о кубинской панателе, которую наметил выкурить, и вместо нее удовольствовался трехцентовой отечественного производства, закурил ее и вышел наружу прочесть статью. Большинство фотографий, напечатанных там, похоже, неким новым сортом глубокой печати, зерном до того мелким, что как ни щурился он, никаких признаков растра не обнаружил, показывали Эрлис в окружении, судя по всему, дюжины или около того детишек. Стоял он в уголке переулка, едва укрывшись от ветра подлее, чем помнилось ему еще с Чикаго, ветра целиком из кристалликов льда и враждебного намеренья, и мнил, будто тот велит ему проснуться. Не было у него иллюзий касаемо того, что можно вытворить в темной комнате, чтобы улучшить человеческий образ, но Эрлис, которая всегда была красоткой, теперь выглядела уже далеко не просто красавицей. Годы горести от того, насколько мало она его любила, облетели, и Мерл осознал, через много миль дальше, простую истину: Эрлис была не более «его», чем бессчастного Бёрта Фальшелла, и упорствовать в этом веровании далее — значит неуклонно близиться ко вратам дома хи-хи.