Голодный прилив - Амитав Гош
Кушум остановилась, и он приготовился к потоку упреков. Но она ничего не сказала, и, заглянув в ее глаза, Канаи понял, что его оплошность просто случайно совпала с ее смятением, а горе ее проистекает из гораздо более глубокого источника, чем неловкое мальчишеское прикосновение.
Они были уже совсем близко к воротам Гамильтон-Хаус. Повинуясь порыву, Канаи перелез через ворота и махнул рукой Кушум:
— Давай. Пошли.
Поколебавшись мгновение, она послушалась, Канаи взял девочку за руку, и они побежали по замшелым плитам, обрамлявшим пруд, к ступеням, ведущим к дому. Поднявшись на веранду, оба сели на пол, прислонившись спиной к старой деревянной стене. С этого места им отлично виден был мейдан, они даже видели Дуки, лежащего ничком на сцене и умоляющего Бон Биби спасти его.
Первой заговорила Кушум.
— Я тоже ее звала, — сказала она. — Но она так никогда и не пришла.
— Кто?
— Бон Биби. В тот день, когда мой отец погиб. Я все видела, это случилось прямо у меня на глазах, и я звала ее снова и снова…
Это был обычный день, такой же, как прочие, и все произошло при ярком свете пылающего полуденного солнца. В доме были деньги и еда, потому что лишь накануне отец вернулся с долгой и успешной рыбалки, единственная неприятность, о которой он рассказал, состояла в том, что он потерял свою гамчу. Отец хотел поесть как следует, поэтому мать приготовила рис, дал и овощи, но когда пришло время готовить рыбу, дрова закончились. Услышав об этом, отец пришел в ярость: уже много дней он не ел нормально и не собирался сейчас оставаться без обеда. Он вылетел из дома, сказав, что скоро вернется с дровами.
Их хижина стояла с подветренной стороны дамбы, на берегу узкой протоки, всего десять-пятнадцать минут гребли — и можно добраться до леса на другом берегу. Хотя это был заповедник, жители деревни обычно собирали там хворост. Кушум вышла из дома следом за отцом и стояла на дамбе, наблюдая, как он гребет через реку. Это заняло больше времени, чем обычно, потому что дул сильный встречный ветер. Отец подталкивал лодку к берегу, когда она увидела его — не всего зверя целиком, но мерцающую черным и золотым шкуру, вполне достаточно, чтобы понять, что он там.
— Ты хочешь сказать, — перебил Канаи, — что ты увидела…
Но прежде, чем он успел произнести слово бах, тигр, девочка закрыла ему рот ладонью:
— Не произноси этого слова, сказать его — значит призвать.
Зверь скрывался среди деревьев, растущих вдоль берега, и, судя по тому, куда он двигался, следил за лодкой, плывущей по реке. При первом же крике Кушум мать и многие другие выбежали на дамбу. Но отец, которому и предназначался предупреждающий крик Кушум, не расслышал его из-за ветра, дувшего в другую сторону.
За несколько минут на дамбе собралось множество людей, и все они видели то же, что и Кушум, — зверь выслеживал ее отца. Мужчины помчались сталкивать лодки в воду, пока женщины кричали, колотили в сковородки и горшки, производя как можно больше шума. Но все без толку, потому что ветер дул им в лицо, ни звука не доносилось до человека на другом берегу. Хищник тоже находился с наветренной стороны от жертвы, и все видели, как поблескивает его шерсть, по мере того как зверь подбирался все ближе. Из-за собственного очень характерного запаха тигр умел ловко справляться с ветром и понимал, что люди на другом берегу бессильны против его порывов. Так велика была его уверенность, что на последнем отрезке зверь вышел из укрытия и потрусил по берегу, на виду у всех. Нацелившись на добычу, он больше не заботился о скрытности, и это само по себе было поразительное зрелище, почти беспрецедентное, поскольку большие кошки страны приливов были подобны призракам, никогда не обнаруживая своего присутствия, разве что следами, звуками и запахами. Их так редко видели, что, как говорили, лицезреть тигра это все равно что умереть, — и в самом деле это зрелище заставило нескольких женщин упасть в обморок.
А Кушум рухнула на колени и принялась шептать: «Помоги, Мать Милосердия, о Бон Биби, спаси моего отца». Она закрыла глаза, поэтому не видела финала, но все слышала. Из-за ветра звуки, сопровождавшие кончину, разносились над водой с невероятной четкостью: Кушум слышала рев, от которого застыл на месте ее отец; слышала его крик о помощи — ба́чао![51] Слышала, как хрустнули кости, когда зверь ударил лапой по его шее; слышала треск мангровых зарослей, когда хищник поволок тело в лес.
И все это время она, не останавливаясь, повторяла имя Бон Биби.
На ноги ее поднял Хорен.
— Бон Биби услышала тебя, — сказал он. — Иногда это означает, что она решает призвать тех, кто дорог ей. Люди вроде твоего отца, ба́улы[52], они всегда уходят первыми.
Тело Кушум сжалось, пока она рассказывала эту историю, она сникла, прижавшись к плечу Канаи, он чувствовал ее волосы на своей коже. Рассказ вызвал в нем бурю эмоций, которые стиснули горло. Он хотел сжать ее в объятиях, укрыть от горя, хотел утереть ее слезы, хотел, чтобы его тело стало заслоном между нею и остальным миром. Это было самое сильное физическое ощущение из всех, что он испытывал в жизни, эта потребность укрыть, защитить, телесно выразить свое сочувствие. Он коснулся ее глаз губами, и нежность и тепло были такими, что он не мог остановиться: он обнял ее, привлек к себе, прижался головой к ее голове.
Внезапно они услышали топот бегущих ног, взбегающих по тиковой лестнице бунгало Гамильтона.
— Кушум! Кушум! — звал ее Хорен хриплым шепотом.
— Да, я здесь. — Кушум встала.
Перед ними возник запыхавшийся Хорен.
— Кушум, нам нужно идти. Я видел Дилипа — он здесь со своими людьми, ищет тебя. Тебе тут небезопасно. Нужно бежать.
Хорен присел на корточки перед Канаи и наставил палец прямо ему в лицо.
— А что до тебя, малыш, — если ты кому-нибудь расскажешь, куда она ушла или с кем, ты тоже не будешь в безопасности. Понял?
Не дожидаясь ответа, он схватил Кушум за руку и побежал с ней прочь.
Это был последний раз, когда Канаи видел Кушум. На следующий день Нирмол объявил мальчику, что его ссылка закончилась и его забирают обратно в Калькутту.
Хотя луна была всего