Пока, до завтра! - William Maxwell

Слушание по делу о разводе проходило на осенней сессии суда одновременно с рассмотрением встречного иска. На скамье присяжных и среди простых зрителей были люди, которых Клэренс хорошо знал, и он вынужден был, отводя глаза, сидеть и слушать, как выставляется напоказ самая потаенная часть его жизни. Он не узнавал себя в том, как его описывали, и удивлялся, как может адвокат его жены с такой уверенностью в голосе провозглашать вещи, в которых – он же не может этого не знать – нет ни слова правды. Или как может Ферн сидеть с видом жертвы, когда сама же все это и заварила. Ее адвокат нашел полдюжины свидетелей, которые с готовностью подтвердили, какой у него тяжелый характер, – Клэренс был удивлен. Он и не догадывался, что у него есть враги. В его защиту выступил лишь один свидетель, но Клэренс надеялся, что этого единственного свидетеля будет достаточно, чтобы доказать лживость всего, что тут наговорили.

Почти неузнаваемый в новом костюме, да к тому же только что от парикмахера, наемный работник свидетельствовал об «интимных делах». Он использовал и разные другие слова, которым его научил адвокат Клэренса. Сказал, что неоднократно заставал истицу и Уилсона, когда те обнимались или целовались, а иногда его рука была у нее под блузкой. Когда хозяин уезжал с фермы, Уилсон частенько приходил в дом, шторы в спальне на втором этаже опускались, и появлялся он снова только спустя час, а то и больше.

Шагая взад-вперед вдоль скамьи присяжных, адвокат Ферн красноречиво вещал о тесных узах, связывающих оба дома, и в особенности – о дружбе двоих мужчин. Разве кто-нибудь стал бы оспаривать тот неопровержимый факт, что на протяжении многих лет, пока не произошел теперешний разлад, Ллойд Уилсон неоднократно приходил к Смитам, когда его друга не было дома, и Клэренс никогда не возражал против этого и всегда был заранее уведомлен? Прежде чем приступить к перекрестному допросу, адвокат желал бы предложить в качестве наблюдения, ставящего под сомнения достоверность показаний свидетеля, тот факт, что от него почти всегда пахло спиртным и что ночь седьмого июля он провел в участке в состоянии опьянения.

Адвокат Клэренса вскочил на ноги и воскликнул:

– Ваша честь, я протестую.

Судья угрюмо отозвался:

– Протест отклонен.

Виктора без особых трудностей перехитрили и заставили говорить то, чего на самом деле он не имел в виду и что никак не могло быть правдой; он до того запутался, что зал суда снова и снова взрывался смехом. Затем на дачу показаний был вызван Клэренс, он дал присягу и услышал описание собственных поступков, которое не мог опровергнуть, не нарушив клятву. Но вот о чем адвокат Ферн не рассказал господам присяжным заседателям, так это о том, что спровоцировало в Клэренсе такое дикое поведение. Когда же Клэренс попытался это сделать сам, судья посоветовал ему ограничиться ответами на вопросы, которые задавал адвокат.

Ни один человек в зале суда не упомянул сердца Клэренса Смита, которое не вынесло того, что жена его не любила, да если бы кто и упомянул, это ничего бы не изменило.

В вечерней газете появилась новость о том, что иск миссис Ферн Смит о разводе был удовлетворен на основании систематического жестокого обращения супруга, а встречные обвинения суд обоснованными не признал. Мистера Смита суд обязал выплачивать алименты в размере пятидесяти долларов в месяц, право опеки над детьми присудили миссис Смит.

Звон цикад выдохся и смолк, но через несколько секунд возобновился – в верхушках деревьев. Тетя Дженни стояла у него над душой, отдавая распоряжения, и Клитус по внешней лестнице вытаскивал из подвала горы мусора и относил на дорогу. Жестянки с давно засохшей краской и лаком. Банки с соленьями, которые испортились или хранились так давно, что им опасно было доверять. Пустые склянки из-под лекарств. Стопки старых журналов и газет. Железный остов кровати. Стул с провалившимся плетеным сиденьем. Переносная печка без одной ноги. Десятигаллонный молочный бидон с продырявленным дном. Москитные сетки, настолько изъеденные ржавчиной, что в дыры можно было просунуть палец. Иногда она решала, что какая-то вещь – бамбуковая фоторамка с разбитым стеклом или шелковое платье с пятнами под мышками – слишком хороша, чтобы выбрасывать, и тогда ее следовало отложить в сторону, пока тетя Дженни не вспомнит кого-нибудь, кто будет счастлив ее забрать. Разбирая коробку со старыми письмами, она наткнулась на аннулированную сберегательную книжку и задумчиво перелистала.

– А деньжата у меня есть, – заметила она. (Зачем она это сказала? Уж об этом-то она точно никому не планировала говорить…) – У Тома была жизнь застрахована, и всю страховку мне выплатили, когда он умер. До Джона Рокфеллера мне, конечно, далеко, но попробуй-ка скопи пять тысяч долларов – и поймешь, что сумма немаленькая… Все перейдет твоей матери, когда я умру. Просто хотела, чтоб ты знал, как обстоят дела. – На самом деле это была не совсем правда; просто ей хотелось, чтобы он что-нибудь сказал – чтобы удивился этому шилу, которое она ненароком выронила из мешка. – Я все это к тому, что голод тебе не грозит.

Матрас из конского волоса, тронутый плесенью, им пришлось волочить вдвоем. Когда возвращались обратно от дороги, она сказала:

– На сегодня хватит. Есть еще чулан, который нужно разобрать, но это не к спеху.

Он закрыл дверь в погреб, она дала ему амбарный замок, который достала из кармана фартука, и они вошли в дом через заднее крыльцо. Она хотела сказать: «Мне не больше твоего нравится, как все повернулось», но не решилась – побоялась, что Клитус решит, будто они ей в тягость.

Она заставила его вымыть руки под краном в кухне и дала стакан холодного молока с большим куском ежевичного пирога.

Прислонившись к раковине, он сделал большой глоток молока и спросил:

– Когда Виктор и батя возвращаются с поля, кто для них готовит?

– Никто, насколько мне известно. Конечно, им приходится нелегко, но любой мужчина в состоянии поджарить яичницу с беконом и сварить себе кофе.

– Они привыкли есть больше, чем просто яичница.

– Возможно, твоему отцу придется нанять кого-нибудь вести хозяйство, как сделал мистер Уилсон, – сказала она и тут же прикусила язык.

– В воскресенье ты ведь с нами пообедаешь, правда? – спросила мать. – Приходи сразу после церкви, хоть по-людски повидаемся.

Возможности отказаться у Клэренса не было,