Пока, до завтра! - William Maxwell

Он понятия не имел, как надолго иногда умолкал.

Наконец стрелки часов позволили ему сказать:

– Пора тебе собираться обратно в город.

– Может, я останусь и помогу с дойкой?

– Нехорошо ехать по дороге на велосипеде по темноте.

– Я могу сворачивать на обочину, если машина.

– Нет, поезжай сейчас. Мать будет волноваться.

Он помахал отцу, стоящему на ступеньках крыльца, ногой закрепил подножку на заднем крыле и сказал:

– Нет, Трикси. Не смотри на меня так. Тебе со мной нельзя… Нет… Нет, слышишь? Нет!

В следующую субботу он спросил у мамы, можно ли ему поехать на ферму, и она опять сказала:

– Лучше не надо.

Она не представляла, как ему сказать, что отец передал через соседа, чтобы она больше не разрешала Клитусу приезжать.

Это дом без них невозможен или их нельзя представить без дома – ни один ребенок вам точно не скажет. Забрав собаку, заберите и кухню – запах чего-то вкусного, что запекается к ужину в духовке. А еще – запах банного дня, шерсти, разложенной на деревянной сушилке. Запах золы. Супа, бурлящего на плите. Заберите старую лошадь, которая терпеливо ждет у ограды пастбища. Заберите дела, которыми он был загружен с мгновения, как приходил из школы, и до того момента, когда садились ужинать. Заберите предутренний туман и шум ворон, которые ругаются в верхушках деревьев.

Его рабочая одежда по-прежнему висит на гвозде у двери комнаты, но больше никто ее не надевает и не снимает. Никто не спит в его кровати. Никто не читает «Тома Свифта и его летающую машину» со сломанным переплетом. Заберите и книжку тоже, раз на то пошло.

Заберите таз с кувшином, оба – сухие и пыльные. Заберите коровник, где коты сидят в рядочек, широко разинув рты, и ждут, чтобы кто-нибудь брызнул им в глотку молока. Конюшню тоже заберите – с запахом сена, пыли, лошадиной мочи, старой кожи, пропитанной потом, и дождя, колотящего по вспаханному полю в дверном проеме. Заберите все это – и что вы с ним сделаете? Когда отнято столь многое, есть ли смысл упрашивать его оставаться тем же мальчиком, каким он был прежде? Уж проще ему начать жизнь заново – совсем другим мальчиком.

Вдова уже и надеяться почти перестала – и тут наконец познакомилась с женой Ллойда Уилсона и буквально голову потеряла от восторга.

Мэри Уилсон отбирала кое-какие вещи, которые только она одна могла легко отыскать в шкафах, ящиках комодов и картонных коробках, задвинутых в дальние углы чердака, и попутно поддерживала вежливую беседу. Она поверить не могла в то, какие беспорядок и грязь воцарились повсюду, на чем ни останови взгляд. Окна заросли таким толстым слоем пыли и паутины, что через них почти ничего не видно. Скатерть-дорожку на столе в гостиной перепачкали чернильными кляксами, а в большом лоскутном коврике, который она вязала целую зиму, кто-то прожег дыру. Не было надобности заглядывать под кровати, чтобы догадаться, что комья пыли из-под них никто не выметал. Окон не открывали уже не меньше месяца, так что во всем доме, в особенности на нижнем этаже, стоял тяжелый запах керосина, пропотевшей одежды и затхлого человеческого духа. Она хлопнула в ладоши и поймала платяную моль.

Без умолку болтая, вдова ждала лишь одного – знака, что на ее положительную оценку отвечают взаимностью. Сидя на краешке стула, Мэри Уилсон отвечала: «Да-да, правда», «Я понимаю, о чем вы» и «Наверняка так оно и есть» и наконец, когда терпение ее исчерпалось, произнесла: «Прошу прощения, но у меня еще много дел». Не переставая говорить, вдова последовала за ней по лестнице, ведущей на чердак.

Но больше всего Мэри огорчили мальчики. Худенькие и бледные, они отвечали на ее вопросы безучастно, будто чужому человеку. Она спросила: «Вы знаете, что отец не позволяет мне забрать вас к себе?» – и они кивнули. Она убрала челку у них с глаз, поцеловала их и, пока говорила, гладила то по щеке, то по плечу, и постепенно их сдержанность улетучилась. Теперь они не сводили с нее глаз. А когда она наклонилась, чтобы попрощаться, оба расплакались.

Ллойд ездил за ней в город и, когда она собрала все, что хотела, отвез ее обратно. Она не сказала ничего плохого о том, как вдова ведет хозяйство. Это было его дело – кого нанимать о себе заботиться. Всю дорогу до фермы они ехали в неловком молчании, но теперь он заговорил о том, что, вероятно, найдет себе работу где-то в Айове – и это будет означать, что мальчиков она больше никогда не увидит. Она попросила его взять их с собой в город сейчас и переночевать у нее, но он ответил: «Так им будет только хуже». После чего оба снова замолчали. Он чувствовал, что она хочет что-то сказать, но по какой-то причине все время передумывает. Когда он остановился перед пансионом, где Мэри теперь жила, она, выбираясь из повозки, обернулась к нему и сказала:

– Я знаю, что тебе нет дела ни до меня, ни до твоих дочерей, но у меня просто в голове не укладывается, как ты мог так поступить с Клэренсом.

Он уронил взгляд на руки с пропущенными между пальцами вожжами и не ответил.

Дождь шел и шел, а когда тучи расступились, слегка подморозило. Листья начали опадать, и собаке стали видны звезды, сияющие в верхушках деревьев. После того как она убежала, ее так за это отстегали, что она едва держалась на ногах и впредь границ фермы не покидала. Если и отправлялась искать мальчика, то не дальше, чем к началу грунтовки. Иногда Клэренс забывал ее покормить, и приходилось ему напоминать. То, что он клал ей в миску, было совсем не похоже на те кусочки, которые раньше давала ей женщина.

Адвокат, настолько плохо представивший дело Клэренса в суде, прислал ему счет на гораздо большую сумму, чем тот рассчитывал. Дел на ферме было невпроворот, но он сидел в доме, погруженный в раздумья. Собака приблизилась и стояла, глядя на него сквозь москитную сетку, он яростно прикрикнул на нее через дверь, и собака тихонько уползла.

Ллойд Уилсон ездил к жене и опять просил о разводе, чтобы они с Ферн могли пожениться. Она его выслушала и сказала, что подумает. По тону, с каким она это произнесла, он угадал, каким будет ответ. Разводиться с ним она не станет, а для того, чтобы