Пока, до завтра! - William Maxwell
Без грузного мужа-аристократа, громко храпящего на своей половине кровати, и ясноглазой девочки, у которой то и дело развязывается ленточка в волосах; без разговоров за едой, поглощаемой с большим аппетитом, и торопливых сборов в церковь; без смеха до слез и вечной тревоги о том, как свести концы с концами, неоплаченных счетов, увольнений – сезонных или непредвиденных; без игрушек, которые нужно подбирать с пола, пока кто-нибудь не споткнулся, и семи рубашек, которые нужно постирать и погладить, по одной на каждый день недели; без разбитых коленок, горьких обид, недоразумений, которые нужно уладить, голосов, которые вечно ее окликают, и приходится то и дело бросать начатое, чтобы пойти узнать, чего им там понадобилось, – без всего этого что же у тебя остается? Просто удивительно: и как она не осознавала, что все это так ненадолго?
Когда Ллойду Уилсону становилось досадно при мысли о том, что денег, которые раньше лежали на его накопительном счете в Национальном банке Линкольна, теперь там больше не было, он напоминал себе, что ведь у него же была возможность оспорить сумму выплат, но он просто спросил: «Где расписаться?» Она обобрала его до нитки, но все-таки он был перед ней в долгу и к тому же не мог допустить, чтобы его дети голодали. Но вот чего он никак не ожидал, так это того, что она настроит девочек против него. В церкви они сидели с матерью, все в одном ряду, и он пытался поймать их взгляд и улыбнуться им, но они невидящими глазами смотрели прямо перед собой.
Возможно, когда девочки подрастут, их чувства к нему изменятся, но все равно было больно. Он внес изменения в полис страхования жизни, чтобы его единственными наследниками стали сыновья.
Миссис Страуд выехала на ферму пораньше, надеясь успеть до жары. Пока осматривали кукурузные амбары, она сердито заметила:
– Ваши семейные неурядицы меня не интересуют, недопустимо, чтобы ферма из-за них пришла в упадок. Женщина, которую вы наняли для поддержания хозяйства, – старая и наполовину слепая, и теперешнее состояние дома даже близко не дотягивает до того, каким он был при вашей жене.
– Я знаю, – ответил он в кои-то веки не уклончиво и без намека на дерзость.
– Свой дом в городе я содержу в чистоте и не вижу причин, чтобы в фермерском доме, который, в сущности, тоже мой, дела обстояли как-то иначе.
– Я с ней поговорю, – произнес он серьезным тоном, но так и не поговорил.
Будто наделенный даром предвидения, он рассматривал эту договоренность как временную.
Когда Клитус вошел в прохладную тень дома, до него донеслись голоса. Мамин голос. А потом – голос тети Дженни. Он знал, что банка для печенья пуста, но все равно сунул туда руку, надеясь на нечаянную находку, и, пока шарил внутри, мама сказала:
– Это было в прошлую субботу. Естественно, я нервничала, но оказалось, что напрасно.
Она дождалась, пока он поднимется наверх в свою комнату, и только тогда продолжила:
– Когда я вернулась домой, то сказала сама знаешь кому, сказала: «Возможно, тебе будет интересно узнать, что я консультировалась с юристом». Я решила, что пора ему сообщить.
– Ой, не знаю, хорошо ли ты это придумала, – проговорила тетя Дженни. – Эдак можно на большие неприятности нарваться.
Ферн Смит встреча с большими неприятностями не пугала: она была полна решимости осуществить задуманное и видела в этом свою единственную надежду.
– Он от неожиданности так и сел. А я знала, что это на него подействует.
Тетя Дженни глазами указала наверх, на вентиляционное отверстие в потолке.
– Если не называть имена, как Клитус догадается, о ком мы говорим? Я имен-то не называю.
– И что он тебе сказал?
– Клэренс?
– Да нет, тот человек в городе.
– Выслушал, позадавал вопросы, а потом сказал: «Миссис Смит, думаю, у нас есть все основания начинать процесс».
Процесс чего – подумал Клитус.
Теперь, когда жена Ллойда Уилсона уехала, что мешало ей набросить шаль на плечи и побежать через поля к его дому? Общественное мнение. Одно дело, когда своим поведением ты даешь повод домыслам и сплетням, и совсем другое – когда ведешь аморальную жизнь в открытую. Они часто это обсуждали. Ей было неважно, пусть хоть все женщины, которых она знает, перестанут с ней разговаривать. Но вот если все эти женщины запретят своим мужьям иметь с ним дело, это будет плохо. Во всей округе на многие мили не нашлось бы человека, который не был бы перед ним за что-нибудь в долгу, но, пожалуй, единственным, кто этот долг за собой осознавал, был Клэренс.
А миссис Страуд?
Этого он не знал. От нее всего можно было ожидать. В последнее время она приезжала на ферму с таким выражением лица, какое бывает у кошки, поджидающей мышку, – раньше он за ней такого не замечал. Она будто наслаждалась тем, в какое положение он по собственной вине угодил, и ей было интересно понаблюдать за тем, как он станет выкручиваться.
Человеческое терпение не безгранично. И есть черта, переступать которую нельзя, как бы сильно ни хотелось. Если он все-таки переступит черту и вслед за этим получит письмо, уведомляющее его о том, что с первого марта миссис Страуд больше не нуждается в его услугах, куда им тогда деваться? Кто захочет сдать ему в аренду ферму, когда узнает, что он живет с женщиной, которая ему не жена? Им не хватало смелости.
Клэренс поверил Ферн, когда та сказала, что не видела Ллойда и не говорила с ним, но он нутром чуял, что каким-то образом они все-таки общаются. Он допросил мальчиков и обыскал все укромные уголки на ферме – дерево с дуплом, заброшенный курятник, сарай, который находился так далеко от дома, что Ллойд мог легко приходить туда по ночам и никто бы его не увидел. Но собака залаяла бы, и мальчики явно ничего не знали. По крайней мере, об этом. О том, сколько всего другого им известно, ему даже думать не хотелось. Она то вела себя осторожно и говорила вполголоса, а то могла вдруг вскочить, захлопнуть дверь. Тогда ей вдруг становилось неважно, что именно она говорит и кто может ее услышать. Стоя на верхней площадке лестницы