Шляпа: юмористические миниатюры - Алексей Константинович Смирнов

- Вот и все, - развел руками Маугли.

Табаки скрутили листьями пополам с обрывками лиан, и Маугли поднес к нему Красный Цветок. Довольно скоро Табаки скурили.

- Не промахнись, Акела, - Маугли лично вложил окурок в пасть одряхлевшему вожаку.

Самая малая и самая похожая на трубку часть Табаки досталась Каа, который глубоко затянулся и стал еще мудрее, чем был.

- Теперь бы выпить, - изрек Каа.

- Все хотят пить, - согласились в листве, сверху.

- Ты не понял меня, маленький бандерлог, - смежил веки Каа. - Я сказал «выпить».

- Мне это очень нужно, - сказал слон Хатхи. - Иначе я могу взбеситься, а бешеный слон получает страшное имя Черная Гора...

- Я схожу к людям и возьму, - сказал Маугли.

Вскоре он вернулся.

Каа хлебнул и предусмотрительно уполз в местное варьете, где давали представление бандерлоги.

А слон Хатхи выпил, взбесился, передавил всех вокруг, и Водяное Перемирие закончилось.

- Туча идет, Туча! - в ужасе закричали Карик и Валя, глядя вверх.

Иван Гермогенович с беспокойством посмотрел на небо.

- Действительно, намечается, - пробормотал он. - Когда бы мы не уменьшились до размера жуков, все обошлось бы. Мы бы спрятались. Зачем вы только пили из пробирки! Вкусно было, да? А вот беда бы прошла стороной. Но теперь...

Карик, содрогаясь, еще раз посмотрел, как тяжелое, свинцово-зеленоватого цвета чудище, все приближалось и приближалось.

- Под листик? - спросила Валя. - Под грибок?

- Какие там листики, - проскрежетал Иван Гермогенович, думая, что им, микроскопическим, уже никогда не добраться до шеста с красным полотнищем, где спрятано лекарство роста. - Бежать! Бежать изо всех сил, без оглядки!

Он подхватил Карика и Валю и, насколько хватало его старческих сил, понесся по еле видной тропинке.

На них упала черная, странных очертаний тень.

- Берегись! - взвыл Иван Гермогенович. Карик и Валя зажмурились и зажали уши.

- «Потому, потому что мы пилоты, - пропел майор Туча не в пример лучше безголосого Ивана Гермогеновича. - Небо наш, небо наш родимый дом...»

Он наступил сапогом на пискнувшую троицу и зашагал дальше, наслаждаясь отпуском. Сияло солнце. «Первым делом, первым делом самолеты», - пел Туча. Невдалеке торчал красный флаг - шест, украшенный тряпицей.

«Не иначе, пионеры-герои воткнули, - подумал Туча. - В память о неизвестном истребителе, небесном тихоходе».

Когда Федора заводила на манер «Стеньки Разина»: «Как из маминой из спальни, кривоногий и хромой выбегает умывальник и качает головой...», соседи уже знали, что начинается маниакальная фаза психоза. И даже радовались, потому что иначе Федора грозилась повеситься, а в этом дому не один повесился.

Впрочем, Федора попивала, и на сей раз песней не кончилось; обнаружились дела пострашнее.

Главный в бригаде доктор, которого вызвали, сидел за столом и задавал Федоре уточняющие вопросы:

- Значит, одеяло убежало?

- Убежало.

- (В сторону): Два реланиума. (Федоре): А подушка?

- Как лягушка...

- Ускакала от меня, - докончил доктор. - И от меня, - вздохнул он с неодобрением, потому что собирался этой ночью поспать и не слушать Федору.

Соседи толпились в дверях.

- У нас бывает, - серьезно кивнула одна, в платочке. - Мы даже приглашали бородатого такого, с лозой ходил. Нечисто, говорит, тут.

- Это он правильно говорил, что тут нечисто, - соглашался доктор, пока Федору, спеленатую, вели вниз. - Весьма, - он потянул носом. - И как люди живут? Этому, с лозой, передайте: пусть к нам зайдет. У нас тоже много странного. Если только он уже не у нас.

...В отделении добрая санитарка успокаивала Федору:

- Где же оно убежало? Вот оно, одеяло! Куда же она ускакала? Вот она, подушка!... Мандадыр!... - позвала санитарка. - Мандадыр, работа приехала! Веди ее в ванную!...

Вошел здоровенный, кривоногий и хромой санитарище, сильно заспанный. Ночами он любил прокрадываться в кабинет заведующей, которую все звали мамой, и спать там на удобном диване для научных совещаний.

Взглянув на Федору, он запустил лапу в бороду.

- До дыр, говоришь, мыть, - пробурчал он.

И пошел надевать противочумный костюм. Мимо стенгазеты с нарисованной страшной мухой: «Полтергейст - болезнь грязных рук».

Василису, которая получилась из лягушки -а все-то дело и было в износе металла старческой иглы - совсем задушила Жаба, стоило ей прослышать от старых сплетников Гриммов о железном Генрихе и королевиче-лягушонке. Ведь ее Иван-Царевич ложился с ней и тщетно пробовал дефлорировать как нормальную женщину, и даже шкуру спалил, а вот германская принцесса не побрезговала земноводным соитием; кормила такого же заколдованного лягушонка царскими яствами изо рта в пасть, и вообще вела себя терпимее, прозревая светлую сущность королевича сквозь пупырышки и перепонки.

Василиса подсадила Царевичу в постель простую лягушку: что-то сделает? Дескать, волшебство вернулось на место, и больше не будет ему, Царевичу, ни жареных гусей, ни винных струй из широких рукавов. Возьмешь ли такую? Я уж раздуюсь, за меня не волнуйся, утро вечера мудренее - а уж вечер насколько мудренее, чем утро! Царевича, когда откинул одеяло, аж подбросило. Он до того расстроился, что мигом умучил животное, пробуя ногтем своим, отнюдь не царского вида, силком сковырнуть с амфибии шкуру. Без толку! Да что же это за напасть такая, что за вражеское нашествие - кого еще убить, разгромить, кастрировать?

Этого ему Василиса не простила.

- Поди, - говорит, - туда, не знаю, куда, и принеси оттуда то, неведомо что. Принеси, в общем, голову ихнего фюрера.

Ивана дважды просить не надо - собрал дружину и пошел на германцев, затмевая ратными подвигами домыслы болтливых братьев-сказочников.

Фюрер тамошний, лягушкой побывавший и уже учившийся рисовать акварелью, скромно довольствуясь чином ефрейтора, от ужаса сам себя подпалил, позабывши, что носит уже совершенно другую шкуру. От него сохранились лишь челюсти, опознанные по пломбам. А у верного, железного Генриха от такого позора на сердце лопнул последний железный обруч из тех, что опять наросли для беспощадной войны с соседями. Прямо в городе Нюрнберге и лопнул.

Однажды портняжке повезло удачно прицелиться, да уложить единым ударом черного пояса семерых мух. Гордый собой несказанно, он вышил на поясе белыми нитками: «Одним махом - семерых убивахом»