Музыка в пустом доме - Яна Александровна Верзун
вырванный лист
Аня перечитывала записи. С крыши стекала вода, урчал холодильник. Почерк мелкий. Папин почерк. Никакой логики. Из сюжета вырваны листы, вырвана мама. Перечитывать дневники – это как пересматривать любимый фильм. Только в главной роли – ты. Когда мама все прочитала? О чем подумала? Аня насчитала восемнадцать вырванных листов, сложила дневники на подоконник и позвонила Артему.
Артему двадцать семь, работает адвокатом, живет на набережной Пряжки. В доме с атлантами, охраной и звездными соседями. Артем не женат. Носит костюмы, в которые хочется закутаться – такие они мягкие. Пахнет кожей нового дивана и табаком. Артем мог бы играть в «Что? Где? Когда?».
По телефону он говорит, что заедет в восемь. Забронировал стол в «Астории». В ресторане на первом этаже гостиницы сидят дамы в шелковых платьях в компании мужчин, рубашки которых придерживают огромные животы исключительно с помощью чудес физики. Одна дама за соседним столиком два раза крикнула официанту: «Мужчина, вы уверены, что это медовик?!» Не дождавшись ответа, встала и, пошатываясь, направилась в сторону официанта. Кричала, махала руками так, что лямка платья соскользнула по плечу на руку, повисла на локте, и наблюдавшая за сценой скандала Аня (а также половина ресторана) увидели неестественно большую грудь. В такой обстановке рассказывать Артему о предложении Десятова устроить стажировку в «Ведомостях» казалось глупым. Но рассказать хотелось. Артему нравится идея, но не нравится Десятов. Что за фамилия такая? Но если это будет полезным для учебы, почему бы не согласиться?
После ужина, держась за руки, прогулялись до машины. Встретили три скорые помощи, методистку кафедры современной журналистики и двух крыс. «Мерседес» был припаркован рядом со столбом с наклейкой «Горожане за чистый город». Справа от столба спал бездомный в камуфляжных штанах с расстегнутой ширинкой. Когда сели в теплый и тихий салон машины, Артем расстегнул две верхние пуговицы на рубашке и выдохнул.
За окном желтые фонари подсвечивают бледные тела статуй. Обнаженные богини молча мерзнут. В троллейбусе женщины в черных пуховиках прижимаются к запотевшим стеклам. В переполненном транспорте им жарко и хочется скорее выйти на улицу, продуваемую мартовским ветром. Зайти по дороге домой за хлебом. Сложить в пакет, который всегда с собой, булку белого, бородинского и эклеры на утро. Это если есть дети, если нет – половинку белого хлеба и пирожное «картошка». Дома переобуться в тапочки, разогреть суп. Ложка сметаны, новости по телевизору.
Аня вытягивает ноги. Колготки блестят, коленки острые; потрогала, взяла руку Артема, пусть и он потрогает. Проехали мимо KFC, где она отравилась прошлым летом. Папа тогда был жив. Когда она отрывала корочку с куриной ножки, пила колу из одного стакана с Ромой, оттирала с пальцев жир. В машине играет Армин ван Бюрен. У Михайловского замка какой-то мужик в шляпе играет на гитаре. Скорее всего, «Кино». Последний раз Аня слушала «Кино» год назад. А что еще было год назад? Денис, папа, сессия, «Мафия», пиво «Балтика» с крабовыми чипсами, «Брат», наручники, пицца, синяки, голубая зажигалка, газ, рыжий котенок, кровь в ванной, смерть на стуле. Все еще сидит?
Когда подъезжают к дому, Артем спрашивает, можно ли подняться? Все мужчины задают этот вопрос с каким-то тупым страхом в голосе. Они не готовы принять отказ, но и согласие их пугает. Аня наслаждается моментом. Она чувствует власть. Она говорит да.
Они оставят машину во дворе, встретят пьяного на первом этаже, компанию подростков на втором, кошачью возню на третьем. Зайдут в квартиру, посидят на кухне и займутся сексом. Аня выйдет из ванной, посмотрит ему в глаза. Расширенные зрачки, пульс как у охотничьей собаки, учуявшей следы на снегу. Артем ловко пользуется прилагательными. Он адвокат. Он умеет. Умеет пользоваться, соблазнять. Подтвердят соседи, которые до двух часов слушали, как идет заседание. А потом перерыв и все сначала. Его тело прилипало к ее телу. Тело пульсировало. Колени, вросшие в ворс ковра колени, стали каменными.
В десять утра у Артема первая встреча с клиентом. Значит, до десяти они могут позавтракать в ресторане. Могут поехать в университет и целоваться, но только в губы и никаких укусов. Никаких засосов и грубостей. В машине они допивают кофе и вспоминают вчерашний секс. Вспоминают, не произнося ни слова. И так же молча договариваются повторить сегодня вечером.
Аня не говорит мужчине, что после занятий идет с Десятовым устраиваться на стажировку в редакцию петербургских «Ведомостей». Туда пойдет другая версия Ани.
По скрипучему полу секретарь проводила Аню в кабинет редактора. Спустя двадцать минут (десять из них редактор говорил по телефону) она вышла с заданием написать о новом музее, открывшемся при университете. Никому искусство сейчас не интересно, все обсуждают нового президента, но писать о чем-то надо. Нужно пригласить штатного фотографа, сделать репортаж на месте, интервью, все дела. От пяти до семи тысяч знаков. Если статья понравится редактору, в конце месяца можно будет получить пятьсот рублей наличными.
Десятов пил чай со своей знакомой, которая называла его Кирюшенькой. У знакомой сиреневого цвета волосы и родинка справа от носа. Вернее, не родинка – бородавка. Десятов развалился на стуле, обитом зеленым велюром. Чай у них с коньяком: видно по глазам, щекам и мимике. Аня взяла со стола горстку бубликов, философа под руку. Пошли домой. Квартира испытывала недостаток мужских рук. Десятов подкрутил ножки кухонных стульев, подтянул резьбу на кране и спросил, почему именно он, кандидат философских наук, удостоился чести быть мужем на час. Аня мешала кофе в чашке и спросила у Десятова, как ей быть: признаться Марату, что у нее появился другой, или игнорить его, пока сам не поймет? Десятов сказал, что все зависит от ее намерений, и пошел в ванную мыть руки. Потом попросил добавить в чай коньяк. Вспомнил Аниного папу: у того всегда была с собой фляжка, чтобы не замерзнуть. Интересное совпадение. Никак не оставляет в покое. Как могло случиться так, что папа дружил с преподавателем дочери еще до того, как дочь поступила и преподаватель стал преподавать? Никакое