Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
Прекрасный май в очередной раз сменился удушливым летом, а потом уже позади остались совместные безмятежные каникулы. Млея на теплом песке, Котя ощущал лишь нежное прикосновение кончиков пальцев и струйку легкого песка, ниспадавшую из любимых, сложенных по-детски лодочкой рук, ему на спину, заполняя впадины красивого рельефа. В такие моменты Коте казалось, что вместе с песком убегает их время, ведь счастье не может длиться вечно. И сам Станислав всегда говорил, что счастье — миг, мгновение, тающее на глазах, оставляющее лишь дымку приятных воспоминаний.
К концу октября облетела последняя листва, и когда-то роскошные ветви на деревьях возле их окна превратились в черные паучьи лапы. Коте казалось, что с каждым порывом ветра они готовы раздавить стекло, проникнуть в темную комнату и задушить его, так же как душит его сейчас ощущение заброшенности и собственной никчемности, потому что уже ясно, что учитель больше им не заинтересуется, а в старой его квартире Котя только путается под ногами. Станислав даже не считал нужным сдерживать собственную досаду и раздражение и не опускался до того, чтобы оправдываться перед мальчишкой, а Коте оставалось только одиночество — забытый на время, но верный товарищ.
Уйти было некуда. Дома его не ждали. При виде Коти некрасивая бабка, наверно, впервые в жизни подняла такой визг, что повторять эксперимент он не решался. И все из-за его вида. Он предстал перед ней с неброским маникюром, в легкомысленном шарфике и с напомаженными перламутром губами. В училище на общежитие рассчитывать совершенно нелепо, друзей, а тем более подруг Котя, естественно, не завел, снять угол не позволяла студенческая нищета, а совершить самоубийство по образу и подобию maman помешал страх. Страх вообще, будто приклеенный, преследовал Котю повсюду. Он поднимал его с утренней постели, наступал на пятки по дороге в училище, колотился в груди на занятиях, а вечерами гнал из дома и часами таскал по улицам, пока не вывел в один из московских скверов, где с оглядкой собирались те, кому на роду написано изгнание и тоска. Кто-то надеялся найти себе здесь постоянного друга, но Котя знал, что в сквер приходят лишь от отчаяния, чтобы скоротать одинокий вечер. Под уничижительными и любопытными взглядами ухмыляющихся прохожих делал он круг за кругом, понуро опустив голову. Когда же его неожиданно окликнули, Котя даже вздрогнул. Обратившийся к нему патлатый парень выглядел довольно смазливо, но неуловимые его глаза чем-то неизъяснимо отталкивали. Котя как мог успокаивал себя, пытался унять неожиданно накатившую тревогу, бормоча про себя, словно молитву, что в незнакомце нет ничего дурного. Он так же одинок, как сам Котя, и просто прячет за внешней бравадой свою печаль. После короткого разговора парень пригласил его к себе, где они наконец отогреются и за чашечкой кофе он покажет гостю свою занятную коллекцию старых открыток. Путь пролегал через темные закоулки Солянки и подворотни бывшей Хитровки. На улице стояла осенняя темень, Котя совсем перестал ориентироваться и хотел спросить о чем-то нового знакомого, но не успел.
Первый же внезапный удар повалил Котю на землю, но ему позволили подняться и с очевидным удовольствием наносили поочередно свинцовые глухие тычки. Он никак не мог понять, сколько же народу навалилось на него. Все они смотрелись одинаково в круглых шапочках и приспущенных спортивных штанах. Лица, как у близнецов, и от всех одинаково пахло водкой. Котя весь перемазался в осенней грязи и собственной крови и подняться уже не мог. Казалось бы, хватит, все, но они вошли в какой-то звериный раж и, очевидно, забили бы его до смерти, если бы не короткая команда смазливого парня, который на протяжении всей бойни покуривал на лавочке и непринужденно болтал с каким-то человеком. Удары прекратились, и последнее, что увидел Котя в темном дворе, — брезгливое лицо учителя, который, наблюдая за дракой, спокойно и как-то лениво курил. Оглянувшись последний раз, он пошел прочь, чуть приобняв за плечи патлатого своего собеседника.
А Котя наконец вспомнил все и сумел простить. Быть может, в этом и состоял его маленький подвиг, высокий поступок, о котором никто никогда не узнает, потому что для большинства людей он навсегда останется отбросом, изгоем и извращенцем.
8
Осенью у Елизаветы Дмитриевны прибавилось работы — вновь прибывшие ординаторы, почти еще студенты, требовали опеки и контроля. К Лизе прикрепили субтильного Диму и Аллочку — полноватую девицу с сочными губами и приятно-хрипловатым голоском. Многого от них не требовалось — на первых порах они должны просто поговорить с больным и изложить куратору свои соображения по поводу психического статуса и предварительного диагноза.
— Ой, Елизавета Дмитриевна, можно я с женщинами буду беседовать? Они как-то откровеннее, — с ходу начала капризничать молоденькая доктор.
— Ты, Алка, всю жизнь собираешься себе больных выбирать из тех, кто поудобнее? — раздраженно спросил Дима, которому Алла здорово действовала на нервы.
— Я не тебя спрашиваю, Димон, — закатила она подведенные глазки. — Ну можно, Елизавета Дмитриевна?
— Конечно, Аллочка, ступайте вместе в приемный покой, там сейчас как раз поступление. Потом придете — доложите.
— Что? Вместе? — оторопел Дима. Ему совсем иначе грезились первые «настоящие» дни в больнице. Дима уже наплел всем друзьям о самостоятельной работе, суровых буднях, единоборстве с опасными умалишенными. А тут идти на пару с раскрашенной пробкой Алкой!
— И не забудьте как следует изучить всю медицинскую документацию, — уже вдогонку крикнула им улыбающаяся Лиза.
— Блин, в институте шесть лет больных понарошку опрашивали, думал, хоть диплом получу — жизнь изменится. Нет. Ничего подобного, — ворчал Дима себе под нос.
— Димон, не нуди. Могу себе представить, что ты тут налечишь, дай тебе волю, — на ходу отвечала Аллочка. Она чувствовала, что раздражает своего молодого коллегу, но из вредности еще больше манерничала в его присутствии. — Все, пришли. Вон на кушетке новенькая сидит, пошли беседовать.
…В сентябре Лену бросил муж, или, скорее, не бросил (все-таки она не кукла, а живой человек), а оставил. Так будет благозвучнее.
Она не стала резать вены на руках или глотать немыслимое количество таблеток. Оставил так оставил. Обидно, что