Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
— Кто потешается над тобой, Котя?
— Другие. Остальные люди, которые полагают, что все в мире должны быть одинаковы.
— Если все будут одинаковы, мир погибнет от серости, Котя.
— Лучше бы мир погиб…
— Расскажи мне о детстве, о матери, о том, что занимало тебя раньше — до того, как с тобой произошла беда. Расскажи о своей беде. Можешь не сегодня, в другой раз, но мы должны вместе разобраться.
— Зачем?
— Может быть, для того, чтобы ты наконец увидел, что в жизни есть повод для радости…
К тому времени, когда физические страдания неподвижно лежащего на больничной койке избитого мальчика, на теле которого не осталось ни единого живого места, слегка притупились, а может быть, просто стали привычными, Котя снова принялся тормошить свою память. Она неохотно и лениво выдавала прошлое, ворочая слежавшийся альбом давно прожитых дней. А он кропотливо перебирал, взвешивал, оценивал и старался заново осмыслить каждый свой прожитый шаг, чтобы все же понять, а затем и простить тех, кто на протяжении долгих лет презирал его, гнушался да и откровенно ненавидел, простить предательство и тех убогих мальчишек, которые с каким-то животным наслаждением причиняли ему нестерпимую боль. Котя не хотел помнить злых слов, что выплевывались ему прямо в лицо.
Тут, на больничной койке, он пытался восстановить все с самого начала, а если и не вспомнить, то увидеть во сне, и сны его были связными, в чем-то тоскливо-томительными, порой нескладными, а чаще желанными и счастливыми. Однако в любом сне, как и наяву, Котя оставался извечно одинок.
Первые его воспоминания относились к той поре, когда их семья, состоящая, кроме самого Коти, из одних только женщин, уютно обитала в бельэтаже деревянного окраинного домишки, по-провинциальному увитого плющом.
Мать — неуверенные движения, вечно растерянные девчачьи глаза, мелкие шажки и шелковые рюши. Наивна до глупости, смущается по пустякам и курит втихаря, но нет человека, который бы не застукал ее с сигаретой. Бабушка — тихая, неприметная. Он даже не мог припомнить, чтобы она когда-нибудь говорила вслух, а не только беспрерывно перебирала губами, может быть, молясь, а скорее всего, считая петли. Бабушка зарабатывала на жизнь вязанием «на людей». Или она была глуховата, или всю жизнь стеснялась собственной некрасивости. А данное обстоятельство при каждом удобном (и неудобном) случае подчеркивалось прабабкой, которая считала себя главой семьи, и, возможно, благодаря ее стараниям мужчины в их доме не удерживались.
Ох уж эта Зинаида Дмитриевна, Зиночка, Зизи… Изящная кокетка, капризница, взбалмошная фемина с ялтинской дачи, привередливая ровесница века. Поверьте, только она (в те уже давно уплывшие времена) умела так надувать губки и закатывать эмалевые глаза, что каждый, ну, или почти каждый мужчина бросался чуть ли не на подвиг во имя какого-нибудь очередного сумасбродного «Хочу-у-у». Но согласитесь, ведь и в самом деле очень мило. И пенный водопад брюссельских кружев, и плеяда достойных поклонников, и изобилие прелестных причуд.
А как часто она изменяла свои решения! Когда-то они умиляли родителей и интриговали поклонников, и только уже после стали раздражать сослуживцев и доводить до удушливой ярости соседей по коммуналке, которые из последних сил терпели Зизишин нафталиновый дух и ждали, ждали, ждали.
И вот Зинаида Дмитриевна вдруг взяла да передумала умирать, и даже, более того, она взбодрилась, вся будто бы расправилась, обильно запорошила лицо рассыпчатой пудрой «Кармен» и возобновила свои прогулки, записав маленького Котю в хореографическую студию. Вот здесь-то она, наконец, нашла достойную компанию, которую можно будет трижды в неделю окунать в вязкий омут бесконечных мармеладных рассказов о ялтинской даче, музыкальных салонах и романе с почти итальянским тенором. Ведь так хочется напоследок удивить, да только что-то некого. Дома все уже сотню раз переговорено, дочь так же глупа, как и некрасива, да и внучка, как ни досадно, повзрослев, стала отнюдь не comme il faut. Котенька еще дитя, а во дворе всяк, завидев Зизи, бежит прочь. И остается ей облезлая скамейка, жиденький клен и резвый чей-то пуделек — неважная аудитория для неутомимой рассказчицы и беспечной вруши. Истории Зинаиды Дмитриевны уходят в такую даль, что кажется, будто сама Зизи бессмертна и нетленны ее ватные букли, пыльное от пудры лицо и бордовое сердечко губ, кривовато нарисованное дрожащей старческой рукой. Давно ветха и неуместна ее вуалька, из-под которой — раз, да и покажется сусальным ангелком Зизишина душа. И всего-то там на копеечку: чуток папиросной бумаги, горсть конфетти и потертых каких-то блестюшек. Кажется, дунь посильнее — рассыплется в прах, а ведь нет, живет этакая ненадежная конструкция, да еще и с усмешечкой: «Мол, где же вы-то, чугунной скобою сбитые избы?»
Но что могли вообще видеть в жизни эти несчастные, кроме кошмарной скуки, растиражированной миллионами экземпляров. Совсем другое дело истории Зизи, с обязательным приложением иллюстраций — стопки жестких негнущихся фотографий, скрепленных дряблой резинкой. Вот где настоящая жизнь! И окрыленная Зизи картаво щебетала, погружаясь в карнавальные миры своего прошлого, кое-что привирая, о чем-то умалчивая, но в целом повествуя довольно правдиво, а публика слушала молча, а может, и не слушала вовсе и просто коротала время на низенькой банкетке по соседству с полоумной словоохотливой старухой. Никуда не денешься, если крошечные Саши и Настеньки по два часа тянут носочек у балетного станка.
Из детства Зинаида Дмитриевна лучше всего помнила бесконечную череду праздников, черный концертный фрак отца и все гости, гости, гости… Тут и известные музыканты, и актеры, и, конечно же, художники. Необъятная квартира на Остоженке, белый рояль, и рыдает, читая стихи, один весьма признанный поэт.
— Кто? Ах, ну какая разница, вы же все равно не знаете!
Мама тоже чуточку decadence и грассирует очень уместно, а вокруг все бледные ирисы на лиловом. Зиночкой, кстати, тоже назвали не просто так. Мама не сомневалась, что имя известной поэтессы, словно дар феи, наделит крошку каким-нибудь прелестным талантом. Уже после, когда имя Зинаида будто пропахло подсолнечным маслом, она поспешила укоротиться до Зизи. Впрочем, в то время Коки, Бубы и Жюли все еще оставались в большой чести…
А пожилой хореограф не мог налюбоваться на нового своего ученика. После занятий он приглашал Зизи в пропахший гимнастикой зал и пылко шептал о том, что у Кости глубокий, дивный, терпкий какой-то талант. И будет непростительно так вот просто пустить ребенка на самотек, чтобы вместо большой сцены скис он возле токарного станка или пыльных бухгалтерских бумаг. Ангельской красоты и неординарной одаренности мальчик должен посвятить себя балету, и