Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
Смерть матери Котя пережил на удивление спокойно. И хотя Зизи очень тревожилась за тонко скроенную психику мальчика, ее опасения оказались напрасны. Красивый и холодный — так расценили подросшего Котю давно не видевшие родственники и мамины подруги. А Зинаида Дмитриевна считала, что Костя просто пребывает в неком ступоре и мальчику, теперь уже настоящему сироте, можно только посочувствовать.
Нет, мать он, безусловно, жалел, но события, произошедшие с ним накануне, до такой степени перевернули все его внутренние представления и о жизни, и о себе, что Котя не знал, как он будет жить дальше и сможет ли осилить ту ношу, что нежданно-негаданно опустилась на его не окрепшие еще плечи.
Все началось с обыкновенной вечеринки, которые частенько устраивались учащимися выпускных классов и редко обходились без Коти, привлекавшего своей красотой даже старших девочек. К четырнадцати годам он выглядел достаточно высоким (что, кстати, весьма беспокоило педагогов и притягивало девчонок), а на точеный его профиль уже приходили взглянуть с киностудии. Правда, сниматься в роли то ли Орфея, то ли Аполлона он отказался, потому как превыше всего ценил занятия и боялся пропустить даже самый малозначимый урок или факультатив.
На сей раз вечеринку приурочили к майским праздникам, и в бескрайней квартире на Котельнической, принадлежащей то ли академику, то ли директору ЦУМа (неважно), собралась уйма народу. Девочек пригласили преимущественно балетных.
Они жеманничали, не притрагивались к еде, но активно налегали на коллекционные вина. Противоположную же половину составляли веселые студенты, томные будущие дипломаты, а также пара малоинтересных скульпторов и один молодой, но очень перспективный преподаватель из училища.
Алкоголь Котю никогда особенно не привлекал, но, оказавшись непонятно как по соседству с тем самым ведущим преподавателем, не выпить считалось бестактно. Во-первых, Станислав Адамович (ой, да зовите меня просто Стасик) был в какой-то степени Котиным кумиром, ведь он видел на сцене его Спартака, а во-вторых, Стасик очень бдительно следил за Котиной рюмкой и, как на дегустационном мероприятии, подливал ему какие-то особой выдержки коньяки, заморский джин и грузинские вина. Котя быстро проскочил сквозь фазу веселья и сидел бледный и неподвижный. Он то открывал, то закрывал один глаз, позволяя таким образом разъезжаться или опять сходиться воедино окружающим предметам. Наупражнявшись с глазами, он тяжело поднялся и, опрокинув что-то из еды, с трудом добрался до балкона, надеясь на чудодейственные силы свежего воздуха. Он впервые оказался в таком плачевном состоянии и больше всего мечтал о тишине, прохладном душе, собственной свежей постели и отсутствии посторонних запахов, от которых мутило неимоверно.
Балкон, как назло, оккупировала академическо-торговая дочь, крупная девица лет двадцати. Она томно курила и принимала максимально соблазнительные позы. О чем шла речь, Котя впоследствии вспомнить не мог. В голову лез лишь ее смех и запах. Девица властно притянула Котю к себе и стала целовать его прямо в открытый рот. Котя, как умел, деликатно выкручивался из липких ее объятий, но она упорно прижимала его руки то к мягкой груди, то к бедрам. От нее устойчиво несло шпротами, чем-то мучительно копченым, смешанным со сладким ароматом духов «Opium», который Котя и в лучшие времена переносил с трудом, ассоциируя их с больничным отделением гнойной хирургии. Именно там Коте когда-то вскрывали панариций, и терпкий шлейф докторициных духов мешался со зловонием пролежней, влажной гангрены и немытых старческих тел, что и создавало сочный гнилостный букет.
Сообразив, что мальчику нехорошо, дама ослабила хватку, а Станислав Адамович вызвался доставить бедняжку домой.
Видимо, они долго шли по затихающим вечерним улицам, и, наверно, Стасик говорил о чем-то забавном и интересном, но Котя лишь обрел возможность ровно идти, но никак не поддерживать беседу, да еще и запоминать сказанное. Последнее, что слегка припоминалось, — уютный двор, парадное и старинная какая-то квартира, пропахшая дубовым паркетом и цветом черемухи, что просилась прямо в окно, которое стоило лишь приоткрыть, чтобы нарядные ветки сами проникли в комнату.
Станислав Адамович напоил своего подопечного душистым чаем, позвонил и успокоил Зизи, а уже после наполнил ванну и снабдил Котю полотенцем.
Вода пахла лавандой, и ее запах мешался с черемуховым и застенчиво плыл по квартире. После ванны ласковые руки укутали мальчика и отнесли его, будто маленького, в кровать, и Коте казалось, что он переполнен нежностью к взрослому человеку, который, подобно виртуозному скрипачу, взял именно те ноты, что позволят и обычному инструменту звучать не хуже творения Страдивари. Станислав же, с трудом сдерживая страсть, чувствовал, что дождался того необычайного инструмента, который отзовется дивной музыкой не только на прикосновения смычка, но и на настроение музыканта. В ту ночь они думали и жили в унисон, а наутро Котя осознал, что значит любовь, и пусть даже не такая, «как положено», а гонимая, судимая толпой, но необходимая, как воздух, вода и звезды.
После той, черемуховой ночи они стали неразлучны. Конечно, в училище Котя соблюдал необходимую субординацию. Больше всего он боялся хоть чем-то навредить своему учителю, ведь подобные сплетни, как он знал от учеников, распространяются молниеносно. Он даже не мог представить, какой вред могут причинить Станиславу Адамовичу слухи о «связи» с учащимся. Ведь они, как большинство обывателей, называли чувства, глубине и филигранности которых даже нельзя найти подходящего, адекватного имени, техническим словом «связь».
Котя переехал в квартиру Станислава, пробормотав нечто бессвязное Зизи, которой в принципе стало уже все равно. То ли у нее закончилась пудра, то ли легонькая Зизишина душа, подзадержавшись на земле, собралась в долгий путь, но решению правнука она не препятствовала. Да и многие