Шляпа: юмористические миниатюры - Алексей Константинович Смирнов

© апрель 2011

Литератору Караванову захотелось написать историю о любви.

Про любовь, которая вспыхивает в результате какой-нибудь дряни и тянется до гробовой доски. Допустим, герой наступает в собачье дерьмо и пачкает ковровую дорожку, а дальше случается встреча, перерастающая в событие.

Караванов не то чтобы располагался к дерьму, но русские классики ему надоели. Любовь у них преподносилась однообразно: поручик, студент, гимназист путешествовали пароходом или ночевали на постоялом дворе; вдруг входила девица с плетеной косой и большими глазами - или, наоборот, невзрачная, но с потаенным огнем. Они брались за руки, отправлялись на пруд, целовались в шею - при таких условиях влюбится и дурак. Кончалось все печально, так или иначе. Караванов знал, что прекрасное неустойчиво, если вовсе не обманчиво; на таком зыбком фундаменте крепость не строят. Другое дело - какая-нибудь гадость: уж если не помешала она и даже посодействовала, то дело выходит верное.

Он сидел в кресле и рисовал в блокноте круги. Предположим, герой изгваздался. Пришел в приличный дом, наследил, тут выходит хозяйка; в этом месте желателен парадокс. Допустим, герой размышляет так же, как сам Караванов; он умышленно ищет дерьма и наносит визиты, проверяя реакцию. На дворе начинается апрель, самая пора; материала достаточно. Он входит в дома, импровизирует, пачкает ковры, следит за барышнями. Но те не торопятся влюбляться в героя, и вот уже все меньше домов, где о нем не слышали и готовы принять. Караванов отыскивает весенние кучи; посещает дам, число которых все уменьшается - он ходит к ним, как на работу.

Нет, решил Караванов. Интрига надумана, благополучный финал ненатурален. Может быть, обойтись без дерьма? Пусть будет что-нибудь другое - например, герой сморкается в занавеску. Или пускай его вырвет - скажем, в автобусе. Он едет, стоит, ухватившись за поручень, его тошнит. Ниже устроилась поэтического сложения пассажирка: она читает - что ей читать? ну, предположим, Устинову или Дину Рубину. И вот героя выташнивает прямо на книжку. Он просит прощения, порывается вытирать. «Вы не подумайте, я не на вас... Я просто увидел книжку... Ах, вам она нравится? Я так и подумал. На меня повлияла цветовая гамма обложки... Как поживаете? Любите чтение, насколько я понимаю?» И дальше у них завязывается беседа, в которой первоначальное негодование перерастает в симпатию.

Караванов и здесь передумал. Все это скучно, ничего свежего. Может быть, герой отнес ковер в химчистку, а там сидела приемщица? Нет. Хорошо - любовь у него, по замыслу, развивается на всю оставшуюся жизнь. Сколько ему осталось жить, интересно спросить? Может быть, пять минут. Вот он прошел в прихожую, вытер ботинки о ковер, а тут выходит владелица ковра. Герой влюбляется, но в этот момент его ударяют по голове сковородой. Такой, стало быть, образуется парадокс, неожиданный для читателя. Жизни-то, ха! оказывается, почти не осталось! Всего ничего ему жить. Но это тоже показалось Караванову недостаточным. Он множил круги, насаживая их один на другой и заштриховывая, так что они приобретали объемность.

Хорошо. Где еще встречаются ковровые дорожки? В музее - прекрасно; герой восходит по лестнице, а там скучает служительница... Где еще? Предположим, у него инаугурация. Он наступил в собачье дерьмо и направляется присягать на Библии. Или на Конституции. Возможен еще вариант, когда ему вручают награду - «Оскара» или «Грэмми». Он перепачкался в собачьем дерьме и идет по дорожке...

Караванов отложил блокнот, встал, оделся. Ему захотелось выйти на местность и пропитаться реальностью. Снег испарялся, дерьмо обнажалось - натура, как надеялся Караванов, подскажет ему правильное решение. Он вышел во двор, но тут его подкарауливал удар: в окрестностях еще накануне завелся дворник и все убрал. Дерьма нигде не было, сколько не искал Караванов; асфальт оказался выметен дочиста, и вообще стоял прекрасный погожий день - светило солнце, каркали птицы, вздрагивал воздух. Настроение создавалось едва ли не праздничное, зато ни малейшего повода к чувствам. Караванов склонился над газоном, рассматривая сырую почву - нигде никакого дерьма, ни даже окурка.

Тогда он пошел выпить водки, раз не выходит рассказ.

Выпил в подвальчике, поднялся наверх и натолкнулся на свадьбу. Счастливые молодожены шагали прямо на него, пушась букетами и воздушными шарами.

- Поздравляю! - сказал Караванов. - Вы, небось, наступили в дерьмо?

Тут человек, перепоясанный широкой лентой и шагавший сбоку, подался вперед и молча ударил Караванова в глаз. Тот покачнулся, прикрыл лицо ладонью и поспешил домой, предпочитая ни о чем больше не спрашивать.

© апрель 2011

Ассистент посмотрел на часы.

-Двадцать минут, начинайте.

Возле мойки на табурете стоял жестяной бак. Третьекурсники повставали с мест, потянулись к раздаче. Ассистент остался сидеть за столом и следить за порядком. Преподаватели и студенты величали его Вечным Ассистентом, когда-то он обучал их бабушек и дедушек. Он был символом института и завещал последнему свой скелет.

Царев удивлялся:

- Кому он нужен? Что в нем нового?

Ехидная Ковалева кривила рот:

- Бессмертие изучать.

...Царев запустил руку в бак, вынул лягушку. Вернулся на место, перевернул лягушку на спину, взял ножницы с затупленными концами. Глянул на учебный плакат, висевший на доске позади ассистента. Там была схема развития децеребрационной ригидности: состояния, которое наступает при обезглавливании на уровне мозгового ствола. Царев досадливо поморщился, перевернул лягушку правильно, на живот. Развел ножницы, просунул нижнее лезвие в пасть и хрустнул. Череп земноводного отвалился, так что обнажилась вишневая внутренность нижней челюсти. Лягушачьи лапы мгновенно вытянулись и напряглись, как струны: искомое состояние наступило. Эксперимент увенчался успехом. Лягушка вряд ли что понимала, но Царев поспешил отстричь ей голову насовсем, чтобы не мучилась.

От нечего делать Царев сменил ножницы на скальпель и вскрыл брюхо.

- Блядь, - произнес он шепотом и толкнул Семенова. - Блядь, посмотри сюда.

Долговязый Семенов еще не управился и только распинал свою лягушку. Он не сразу сообразил, в чем дело.

- Гляди, у нее человеческие внутренности.

Семенов нагнулся.

- О, блядь, - изумился он, разобравшись.

Подошла Ковалева, всюду первая.

Царев шептал:

- Сердце как у нас. Легкие, печень. Почки. - Он взял пинцет, сместил шкуру вниз. - Глядите, у нее матка. И яичники. Женский организм.

Ассистент не дремал:

- Что там у вас такое, доктор Царев?

- Царевна-лягушка, - Ковалева проговорила это одними губами, строго глядя перед собой -подобно