Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
Ксюшу они оставили ночевать у себя. Вечером вернувшиеся мужики угрюмо пили самогон, и глаза их были такие, что даже шумная Татьяна не решилась вымолвить ни слова. Ближе к ночи Трофим уже заплетающимся языком наказал ей девку назавтра никуда не пускать, а Степке велел встать пораньше, чтобы все-таки снять из петли чурку, да зарыть его куда подальше. А искать такое дерьмо никто и не будет, наши не захотят, а чучмеки побоятся. И так у них тут права птичьи…»
9
Нерешительность всех предыдущих лет, неумение преодолеть стену робости делало Неделина в собственных глазах каким-то неполноценным мужиком. Перед каждой следующей встречей он вновь и вновь клялся себе, что наконец затеет и доведет до конца трудный, но такой необходимый разговор, однако всякий раз на Мишкином пути возникала та или иная зловредная помеха. Ситуация чем-то напоминала ему детскую полузабытую историю, когда, отдыхая на какой-то чужой даче, расположенной возле пруда, он решил для себя, что прыгнет в воду с высокой ветки дерева. Однако что ни день появлялась причина отложить прыжок — он то забывал дома плавки, то мешала дождливая погода, то вдруг, неизвестно по какой причине, у него поднималась температура. «Ну ведь прыгнул же в конце концов», — рассеянно думал Мишка, стоя на перроне.
— Привет! — прозвенел Лизин голос. — Что ты сегодня такой томный? — улыбаясь, спросила она.
Оказывается, Лиза уже давно стояла рядом, ожидая, когда же наконец Неделин вынырнет из своих грез.
— Привет, — ответил Мишка. Выражение его лица напоминало человека, которого только что разбудили и он никак не может отделить явь от сна. — Ты откуда появилась? — задал он весьма странный вопрос.
— Вообще-то, гражданин лунатик, я приехала из родного сумасшедшего дома, а на платформе подзадержалась, потому что ты сам назначил мне здесь встречу, — со смехом проговорила Лиза. Ее вообще очень веселила новая Мишкина манера — впадать в задумчивость и задавать нелепые вопросы. — Ну а если я ошиблась, то не буду докучать и отвлекать философа от размышлений.
«Все. Я отважился. Рискну. Сегодня или никогда. А может быть, все-таки в следующий раз, а то она нынче какая-то слишком несерьезная, решит еще, что я валяю дурака. Какой же я все-таки трус». Вокзальные звуки, которые вдруг стали казаться Мишке слишком громкими, мешали ему думать. Они будто вплетались в его мысли, рубили их на части и путали между собой. «Невозможно сосредоточиться, в такой обстановке вообще нельзя соображать! Нет, что бы то ни было, но сегодня. И я знать ничего не хочу про ее художника. Тоже мне Левитан. Хотя почему именно Левитан? Да пошли они оба к чертовой матери!»
— Миш, мы сегодня по вокзалу будем гулять? — тормошила его Лиза.
— Ну, если ты только очень хочешь, — ответил Мишка, продолжая напряженно думать о своем. — Но вообще-то я намеревался предложить тебе кафе. Тут на Курской, возле набережной, открыли нечто в американском духе. Говорят, ничего.
— Миш, знаешь, я вообще почему-то не люблю американский дух со всеми их гамбургерами, экологически чистыми улыбками и пластмассовыми чувствами. Да и вообще есть не хочется — я бутербродов нахваталась. Давай лучше поедем в Староконюшенный, посмотрим на мой старый дом, побродим, — предложила Лиза. — Я ведь так и не прижилась до конца в своем «спальнике».
— А как же хваленый свежий воздух? — театрально воскликнул Мишка. Он наконец-то принял для себя решение, и на душе его сразу полегчало.
— Будь я такой страстной поклонницей свежего воздуха, то выучилась бы на лесника. Или в крайнем случае на агронома, — серьезно ответила Лиза, а Мишке отчего-то вдруг стало очень весело. Может, оттого, что он представил себе Лизу с берданкой через плечо и в большущих кирзовых сапогах, а скорее — от предчувствия близких и радостных перемен.
Вечер выдался прозрачный и ласковый, и потому трудно себе даже представить, что еще пару дней назад за окном вовсю бушевал волглый и мрачный осенний ветер.
Выйдя из метро, Лиза и Мишка направились вдоль улицы, которую даже в будни сплошь заполонил народ. Каждый из гуляющих, не считая малолетних детей, нес в руках банку или бутылку пива. Сидящие на низеньких раскладных стульчиках бородатые художники ваяли портреты, а моделями, как правило, служили девушки, явно приехавшие в Москву из небольших провинциальных городов. Они усердно позировали, и деревянное выражение будто сковало их простенькие личики. Портреты получались на удивление схожими между собой — одинаковые русалочьи глаза, аппетитные губы и каскады волос, — заказчицы оставались довольны.
«Как же они стали меня в последнее время раздражать, — подумал Мишка, глядя на живописцев, — ведь в большинстве своем бездельники и пьянь. И ведь каждый мнит себя гением, и Лизин небось такой же. А если даже и другой, все равно ненавижу».
То тут, то там на Арбате предлагали свои услуги гадалки и ясновидящие. Несмотря на то, что эзотерическая информация стоила недорого, желающих заглянуть в Зазеркалье не находилось.
— Знаешь, Мишка, мне стыдно тебе сказать, но я уже очень давно мечтаю погадать на картах таро, — застенчиво произнесла Лиза.
Но Мишка стал хохотать самым бестактным образом.
— Я тебя умоляю, не позорься. Сейчас в любом ларьке «Союзпечать» купим такие карты и погадаем в сквере на лавочке. Я с тебя, учитывая наше давнее знакомство, даже денег не возьму.
Шумная компания иностранцев облепила лоток с сувенирами, и обрадованный неожиданными покупателями торговец энергично тряс перед их носами кроличьими шапками, совершенно неуместными теплым сентябрьским вечером, пестрыми платками и вымпелами с советской символикой. Он что-то громко вещал на ошеломляющей смеси сразу нескольких иностранных языков. Как ни удивительно, но его понимали.
— Знаешь, — начал Мишка, — я вот все думал и думал, чем же все-таки иностранцы так выделяются в общей толпе. Ведь одеты все уже давно одинаково, женщины наши в массе утратили былую тучность, а мужики — убогость, и тут вдруг я понял. У иностранцев просто совсем другое выражение лица.
— Какое же, интересно? — запальчиво спросила Лиза, которая ожидала услышать про некую недоступную «совкам» раскрепощенность, какую-то чудо-доброжелательность и особенную интеллектуальность, которая почему-то обычно приписывается заморским гостям, будь то даже простой финский лесоруб или автослесарь из Детройта.
— Как тебе сказать? Оно бессмысленно-туристическое. Правда, мы, приезжая поглазеть на Елисейские поля и скупая Эйфелевы башенки лилипутских размеров, выглядим, наверно, не лучше,