Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
Грузный итальянец купил на лотке обойму матрешек с лицами президентов и партийных руководителей и теперь бойко приценивался к противогазу.
— Ну не придурок ли? — засмеялся Мишка.
— Да тише ты, — зашептала Лиза, увлекая Неделина в сторону. — Может, он все по-русски понимает.
Для Мишки балаган улицы подходил как нельзя более кстати, ведь сиди он сейчас с Лизой в полутьме кафе, пришлось бы уже произнести слова, на которые он так давно не мог решиться.
«Обязательно сегодня», — снова повторял себе Неделин, который в присутствии толпы чувствовал нечто вроде посторонней поддержки.
— Давай зайдем в «Прагу», — предложила Лиза.
«Ну вот, сглазил», — чертыхнулся про себя Мишка, а вслух бодро произнес:
— Конечно, давай пообедаем, я же тебе с самого начала предлагал.
— Да не в ресторан, балда, а в кулинарию. Я туда уже сто лет не заходила.
— Вот оно что, — выдохнул Мишка. — Ты хочешь домой котлеток взять?
Он до того обрадовался Лизиному желанию, что котлетки и биточки вызвали в нем отчаянную благодарность.
— Ничего я брать не собираюсь. Если только одно пирожное «Птичье молоко», да и то скорее затем, чтобы просто вспомнить вкус.
Народ в кулинарии сгрудился возле прилавка с тортами, где и в самом деле есть на что посмотреть. Искусно сработанные розы — тяжелые масляные и невесомые из приятно хрустящего, ломкого безе, переливающаяся глазурь, мерцание разноцветных цукатов, снег сахарной пудры и матовый блеск шоколада. Над представленным великолепием возвышался продавец — сдобный и пышный. Он неспешно плавал по ту сторону прилавка и будто нехотя принимал очередной чек — билетик в приторно-сладкую страну, — после чего особым движением снимал картонную крышку, демонстрируя: «Ваша птичччка, ваш „Вацццлавский“»…
— Миш, а ты помнишь, как тут троллейбусы ходили? — задумчиво спросила Лиза.
— Вообще очень смутно, даже иной раз кажется, что не помню, а просто видел в какой-нибудь кинохронике. Мы же тогда совсем маленькие были.
«Как же она отличается от всех. Просто совершенно иная женщина. Какая иная? Красивая? — мысленно беседовал сам с собой Мишка. — Нет, красота — совершенно пустое слово, за ним не стоит ничего конкретного. На обертке от дорогого мыла тоже изображена красивая женщина, а Лиза иная. Господи, до чего же у меня скудные мозги, даже нужных слов подобрать не могу».
— А я вот помню, — продолжала Лиза, — а еще помню, как здесь располагалось детское кафе. Кажется, оно называлось «Буратино», мы еще однажды ходили туда с няней обедать и ели бульон с яйцом. Я в детстве терпеть не могла яйца и не понимала, зачем нужно так тщательно собираться, чтобы прийти в душное и неуютное место, да еще и есть там какую-то гадость.
— Да, Усольцева, я давно подозревал, что тебе не двадцать пять, а все сорок лет, — почтительно произнес Мишка.
Свернув с многоголосой улицы, они очутились в Афанасьевском переулке и двинулись под горку навстречу церкви Кирилла и Александра. Лиза и сама не заметила, как светлый вечер уступил место сумеркам, и ей вдруг показалось, что полураздетые деревья замерли, будто в смущении, туман овеялся запахом влажных листьев и костра, а наступившая вдруг тишина стала какой-то особенной, чуть усталой. Сияние же оконных огней светило необычайно ярко и почти волшебно. Манящие, горящие теплым мандариновым светом, дразнили они то рыжим круглобоким абажуром, то пушистым котом, то уютным семейным беспорядком, который на фоне влажных, дрожащих от осенней простуды черных ветвей казался особенно прекрасным.
— Ты не замерзла? — спросил Мишка, и голос его прозвучал внезапно хрипло.
— Спасибо, Миш. Если и замерзла, то совсем чуть-чуть.
Она быстро взглянула на Мишку, и ей отчего-то стало грустно. Лизе подумалось, что Вербицкий никогда не задавал ей подобных вопросов, но она постаралась побыстрее отогнать от себя никчемную мысль.
— А почему ты спросил? У меня что — нос красный?
Лиза старалась улыбаться, но выходило очень неестественно. Она растягивала губы, а сама только и думала о том, как бы не разреветься.
— Нет, нос у тебя очень красивый, — серьезно ответил Неделин. — А вот руки — лед.
И, остановившись напротив Лизы, он принялся согревать дыханием ее тонкие и в самом деле очень холодные пальцы.
Ее пальцы он знал уже тысячу лет. Он помнил, как когда-то на них щедро красовались чернильные кляксы, помнил, что в детстве Лиза вечно теряла перчатки и зимой на ее руках появлялись пунцовые цыпки, помнил малюсенькую родинку между средним и безымянным пальцами, которая непременно свидетельствовала о том, что ее хозяйка будет счастливой, и крохотный беленький шрамчик, именно шрамчик, а не шрам, что тянулся вдоль линии жизни. И насколько хорошо Мишка знал Лизины любимые руки, настолько же странным казалось для него вдруг, впервые за столько лет, ощутить их нежность возле своих губ и почувствовать легкий травяной запах ладоней самой близкой на свете, но в то же время еще такой далекой женщины.
Они застыли возле поворота на Сивцев Вражек, и какая-то очень старенькая дама, прогуливающая такую же пожилую таксу, явно хотела что-то у них узнать — скорее всего, просто уточнить, который час. Она уже подошла совсем близко, но, заметив на лице молодой красивой женщины смятенное выражение, старушка засеменила прочь. «Ах, весна!» — прошелестела она себе под нос. Древняя дама уже путалась во временах года.
— Миша, мы хотели дойти до Староконюшенного, — тихо, почти шепотом произнесла Лиза.
— Конечно, конечно, — быстро ответил Неделин. — Не волнуйся, я не забыл.
Ему хотелось срочно вспомнить что-нибудь смешное, чтобы легкий и ни к чему не обязывающий разговор замял образовавшуюся неловкость, но в голове у Мишки как на грех образовалась гулкая пустота. Он молча шел рядом с Лизой, не отпуская ее руку, которую сжал до того крепко, что она уже не чувствовала собственных пальцев.
— А вот и мой бывший подъезд, — промолвила Лиза, высвобождая ладонь.
И они остановились напротив серого оштукатуренного дома, фасад которого украшали выступы, карнизы и балкончики. Могучие, мрачного вида атланты застыли по бокам от массивной двери подъезда. Несмотря на всю монументальность, дом показался Лизе немного жалким.
— Какой-то он стал то ли грязный, то ли облупившийся, — заметила она, задрав голову вверх.
— Спасибо, что и его не перекрасили в ярко-розовый цвет, — отозвался Мишка. — А знаешь, я тебе всегда завидовал. Вот скажи, что из моего окна видно, — крыши, дворик, да изнанку дома-книжки на Новом Арбате, а ты столько лет любовалась на местную достопримечательность.
— Что ты имеешь в виду? У нас окна во двор выходили, а из кухни тоже вроде бы ничего особенного видно не было. —