Шлюха - Нелли Аркан

очертания моих сосков, и, может, был бы не прочь, чтобы я подарила ему дочку, чтобы и она у него полетала над кроватью, протягивая к нему свои лапочки, этого отца, который сам наверняка был бы не прочь подарить мне дочку, чтобы я могла прогнать ее и позволить ему снова начать эту игру, еще на десять поколений, пока мы все не поубиваем друг друга оттого, что не узнали, и потом, в любом случае ни к чему становиться на колени перед моей матерью или кем бы то ни было, потому что прощать-то нечего, вот самое грустное, я сама всего этого хотела, и отца, и мать, нечего прощать, потому что жизнь так устроена, остальное лишь трусость и ревность, так что лучше уж рассказывать себе о жизни парочек, какие видишь в кино, голова одного на плече у другого, лучше набивать себе голову сценариями о торжествах и почестях и закрывать глаза на текущую жизнь, на жизнь соседей, которые трахаются, наслаждаясь оттого, что их слышат, и их детей, на цыпочках входящих в спальню.

И когда время от времени я спала в своей телочьей кроватке, в окружении кукол, открывавших и закрывавших глаза в зависимости от того, сидели они или лежали, моих кукол-страшилок, как я их называла, Мими или Мики-Страшилки, которые мешали мне спать, потому что я думала, что они меня укусят, как только я повернусь к ним спиной, как только закрою глаза, я боялась их стеклянных глаз и косичек до щиколоток, розового платьица и белого фартучка, и белых носочков в маленьких черных туфельках, и когда по неизвестной мне причине отец не хотел, чтобы я спала с ними, я в середке, а они по бокам, я ложилась спать в коридоре, поближе к их спальне, и оттуда могла слышать мать, слышала ее голос, сводивший меня с ума, потому что я не привыкла слышать его ни при каких других обстоятельствах, потому что этот голос, который я никогда иначе и не слышала, обращался не ко мне, уж точно не ко мне, ну да, они трахались, сейчас я это знаю, а должна была бы знать тогда, сходя с ума, должна была понять это и уйти из дома навсегда, положив в узелок грушу и яблоко, уйти с моими косичками, падавшими мне на спину, и в цветастой жакетке, волочившейся по земле, должна была спалить дом, чтобы покончить с тем, что мне не удавалось себе представить, я хочу сказать, понять, что я тут ни при чем, что это меня не касалось, и, думаю, я это знала в любом случае, знала, что то, чем они занимались, меня не касалось, что они меня в этот момент забывали до того, что аж стонали от удовольствия, и знаете, даже сегодня, по крайней мере иногда, я просыпаюсь по ночам от звука голоса, слышу голос женщины, которая смеется, что меня там нет и что это меня не касается, слышу также, как она кончает, и это сводит меня с ума, и если я теряю от этого голову, то потому, что ничего тут не могу поделать, или очень мало, только встать с постели и все зажечь, весь свет и телевизор, и ходить по квартире из угла в угол, словно я хочу найти кого-то, женщину, спрятавшуюся в шкафу, чтобы свести меня с ума, чтобы кричать по ночам, как сова, я больна, оттого что до сих пор все еще лежу в коридоре, прижавшись ухом к двери в спальню моих родителей.

И почему голоса, которые я слышу, всегда женские, наверняка потому, что мужчинам незачем устраивать представление, только женщины хотят разбудить соседей своими криками, хотят раздразнить их своей способностью озвучить то, что с ними делают, слушайте, как я умею кончать, слушайте, только я так умею кричать, я тут единственная, кто умеет распалить мужчину, а если не единственная, то все же самая сильная, самая соблазнительная, вам только надо напрячь слух, чтобы в этом убедиться, только тихонько потянуться ко мне навстречу, вам надо только вообразить себя волком, чтобы я стала Красной Шапочкой, маленькой блондиночкой в большом капюшоне, совсем голенькой под красным плащом, губы ярко накрашены и косички вразлет от каждого толчка, глаза закачены, рот приоткрыт, спина выгнута, ягодицы задраны повыше, подставлены по-собачьи, белые трусики разорваны на щели, которая взывает о помощи, помогите, пусть кто-нибудь меня услышит и найдет, пусть кто-нибудь узнает, что я здесь, принимаю удары сзади, в то время как моя бабушка заждалась своих горшочков с маслицем, пусть сгрудятся вокруг меня, как гиены вокруг остатков львиного пиршества, и пусть получше следят, чтобы то, чего делать нельзя, каждый день случалось в лесу, это и случается, когда дети целиком поглощены своими игрушками, когда беззаботно резвятся, не замечая того, что таится в кустах, того, что шпионит за ними из-за дерева, да, пусть глядят хорошенько, потому что ничего другого не остается, а если остается, то слишком мало, кроме как самому пожелать сделаться волком, чтобы в свою очередь преследовать маленьких девочек, краснеющих при мысли о том, как неприлично показывать свои трусики, о том, что надо бы поосторожнее с такой короткой юбочкой, надетой по недосмотру, можно только распаляться, говоря себе, что так оно и есть, что это жизнь, вы же видите, из этого не выйти, не можешь из этого выйти, не можешь ничего поделать с тем, что случается столь обыденно за твоим домом, за дверью и у соседей, это бывает, как говорится, это движет миром, это старые штучки древнейшего в мире ремесла, которые мне трудно назвать, потому что они повторяются всюду, куда ни бросишь взгляд, в уроках грамматики, которые учишь наизусть, чтобы тебя любили преподаватели, и в яблоках, протертых о рукав рубашки, которые кладешь на их письменный стол, и за занавесями, которые не задергиваешь в надежде быть увиденной в подзорную трубу, и в желтоватых разводах на простынях, в которых угадываешь некую историю, они все равно происходят, что бы ни делали и что бы ни говорили, да и в любом случае ничего тут не поделаешь, и это я уже говорила, от этого можно лишь получать удовольствие или плакать, можно лишь делать это самим, говоря о детях, что в них вся наша радость, что они зеница нашего ока и что надо суметь научить их жизни, из страха, что этим займется кто-то другой.

Вот почему женщины кричат в порнофильмах, вот почему клиенты меня просят кричать,