Музыка в пустом доме - Яна Александровна Верзун
Мама доставала из пакета эклеры, раскладывала по тарелкам: шоколадный, фисташковый, ванильный. Мыла виноград, персики и черешню. Что-то напевала. Поджав под себя ноги и уткнувшись подбородком в колени, Аня молча наблюдала. Мама похудела. Стала такой же, как до беременности, даже стройнее. Волосы короче, почти под мальчика. Новые сережки. Наверное, с бриллиантами. Разглядывать маму на кухне – как вернуться в детство. Легально и без наркотиков.
– Жалко Витину мать, просто по-человечески, – говорила мама, стоя у раковины. – Она очень его любила. Единственный сын, родила за тридцать. И в Новосибирск его не пускала, когда мы познакомились, и свадьбы нашей не хотела.
Аня сто раз слышала историю о том, как бабушка потеряла сознание во Дворце бракосочетания. Ее лицо на фотографиях с молодоженами было белее маминого платья. Мама всегда рассказывала эту историю иронично, передразнивая бабушку, но сейчас говорила серьезно.
– Когда Витя оказался в тюрьме, она была готова последнюю рубашку отдать, только бы его вытащить. Я думала, она боится позора, но нет – она безумно его любила. Так любить может только мать.
– И только сына, да? – спросила Аня, чтобы поскорее закончить этот разговор. Говорить о бабушке, тюрьме и горе не хотелось.
Но мама и не пыталась увидеть в этом вопросе подвох. Она вытерла руки, села за стол и посмотрела на дочь.
– И ключи она сама мне дала. Никакой злости, понимаешь? Я спросила: что нам делать с этой комнатой, с его вещами? А она ответила, что ей все равно. Ничего в этом хорошего нет. Когда человеку становится все равно, это уже не человек, а функция. Я спросила ее, чем могу помочь, и она попросила вынести мусор и купить ей новый календарь. За этот год.
– Мам, а папу правда подставили? Или он настоящий бандит?
– Ну ты чушь-то не неси. Из него бандит, как из меня балерина, – улыбнулась мама.
– А почему тогда ты никогда не говорила мне про тюрьму? – спросила Аня.
– Потому что берегла. Думаешь, мне нравилось притворяться?
– Если не нравилось, зачем тогда?
– Затем, чтобы у тебя было детство. Что ты ухмыляешься? Хочешь сказать, я только о себе и думала? Была плохой матерью, предпочитала тебе друзей? Подозреваю, что где-то ты права. Но осуждать мать, которая осталась одна с пятилетним ребенком в девяностые…
– И нормальное у меня было детство. Обычное.
С этими словами Аня встала, чтобы обнять маму. Им снова удалось поговорить и не поругаться. Мама выглядела потерянной – она не договорила. Взяв дочь за руку, добавила:
– Если тебе в жизни повезет встретить хорошего мужчину, встретить и не потерять, я буду очень счастлива. Я постоянно представляю, какой была бы наша семья, если бы не случай. Если бы Витя не оказался в тюрьме.
– Такой, как у тебя сейчас: дом, ребенок, муж. У вас ведь с Валерой идеальная совместимость, – ответила Аня.
– Мы совершили столько ошибок!
Егор забежал на кухню, стащил со стола эклер и протянул Ане серебристый диктофон. Тот самый. Нашел его под диваном, когда полез за закатившейся туда машиной скорой помощи. Мама посадила сына на коленки, шепнула что-то на ухо, поцеловала в лоб.
– Егор – моя копия, правда? А ты – копия отца. Чем старше становишься, тем сильнее на него похожа. Даже глаза так же щуришь.
– Один глаз, – улыбнулась Аня.
Сказав это, она засмеялась. У нее получается! Получается говорить о папе и не плакать. Получается говорить.
– Ну что, посмотрим, что там, в его комнате? – сказала мама и встала.
Столько чувств из прошлого и настоящего запечатлелось на мамином лице! Наверное, она хотела проверить, смогут ли ее дети подружиться. Избавиться от страха, от той части себя, которая все еще чувствовала вину. И Аня сделала лучшее из того, что могла сделать, – взяла на руки брата и поцеловала в розовую щеку.
Трясущимися руками мама открыла дверь. Комната оказалась пустой. То есть совсем. Пространство расширялось, и, когда я вошла в нее, мне казалось: я стою на берегу океана. Только он не теплый, а ледяной. Покрытый льдом. Я ходила кругами, трогала шершавые стены. Обои на стене, что напротив окна, выцвели. Я села на пол и начала чихать. Пыли столько, хоть рисуй картину.
Мама вышла и закрыла дверь.
Не знаю, сколько времени прошло, но, когда она вернулась, за окном уже стемнело. Она спросила, что я хочу сделать в этой комнате, и я предложила перенести сюда письменный стол из спальни. Прямо сейчас.
Прямо сейчас я сижу за этим столом. Пишу. Мама с Егором ушли за тестом – будут пироги. Завтра мы покатаемся на кораблике, поедим пышек и пойдем в музей Пушкина. А еще нужно купить для бабушки парик из натуральных волос – в Новосибирске продают искусственные волосы из синтетики.
Понятия не имею, куда подевались все папины вещи. И были ли они здесь. В ящике моего стола болтается голубая папина зажигалка, банка из-под кофе со слоном, в которой я храню его письмо, немного окурков в пакете. Наверное, я их выброшу. Вечером мама пойдет в бар с подругой. Я позвоню Денису. Скажу то, что должна была сказать еще в прошлом мае. А потом постараюсь что-нибудь написать. Идей у меня нет, но мне бы очень хотелось написать о папе.
Вместо эпилога
письмо от папы
Карапуз!
В детстве любимыми игрушками у тебя были бумажные куклы. Ты и в обычные играла, но с бумажными было проще: в любой момент их можно было порвать и выбросить. Ты рисовала им пышные платья, а меня просила раскрашивать. Мне было лень, и твои куклы всегда ходили в белом. Я любил белый. Белый – это просто.
Перед сном я читал тебе «Красавицу и Чудовище», а ты говорила, что красавица – это ты, а чудовище – я.
Я мог бы стать известным музыкантом. Поэтом, ученым, художником или сапожником. Мог быть кем угодно, если бы не случай. Случай – издевка над обстоятельствами. Ты годами строишь планы, идешь к цели, но за случай никто ответственности не несет. Так гласит гражданское право, за меня все решило уголовное.
Я не хочу рассказывать тебе о тюрьме. Это страшно и стыдно.
Твоя мама узнала, и мы развелись. Тебе было пять. Когда представилась возможность бежать, я бежал. Мама тогда меня не впустила.