Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
— У нас новый больной, Елизавета Дмитриевна. Я решила передать его вам, — начала она.
— Я в курсе, Раиса Петровна, — ответила Лиза, — вы говорили еще утром.
— Но вы почему-то не поспешили к нему подойти, или вас интересуют только отдельные пациенты, например художники? — спросила Раиса довольно гаденьким тоном.
— Я не понимаю, что вы имеете в виду?
Лиза почувствовала, что во рту у нее пересохло, а ставший вдруг шершавым, как рашпиль, язык перестал слушаться.
— Хочу напомнить вам, что здесь серьезный стационар, а не дом свиданий, — громыхнула Раиса Петровна, — а сейчас идите в отделение и не смейте уходить домой, пока не разберетесь.
При знакомстве он представлялся артистом, держался высокомерно, смотрел брезгливо и о себе никогда не рассказывал. Скорее всего потому что никто всерьез не интересовался жизнью смешного и несимпатичного человека. Родных у него не имелось, а приятельских отношений не складывалось. Да и немудрено. Даже самые уступчивые и снисходительные к чужим слабостям добряки не выдерживали его вздорного, неистового нрава. Окружающие знали его как вспыльчивого, злопамятного, по-женски капризного и нетерпеливого мизантропа, постоянно готового к раздражению и гневу, способного по малому поводу начать скандалить, кричать и оскорблять обидчика. На смену вспышкам ярости на него накатывали периоды такой свинцовой, угрюмой тоски, что казалось, единственное спасение он мог обрести в смерти. Вдобавок он слыл педантом, занудой, а в вопросах, касающихся денег, соблюдал аккуратность до фанатизма и обладал дьявольской мелочностью. Вместе с тем мало кто воспринимал всерьез вспышки и страдания артиста. Людям виделось в них нечто кукольное, временами потешное, но чаще всего досадное и неуместное, словно детская возня в официальной обстановке. Именно это окончательно доводило артиста Каштанова до исступления, когда он, беспорядочно взмахивая кулаками, неистово топтал башмаками нечто невидимое, и легкие, словно пух, его волосы разлетались в стороны, а желтая тонкая кожа приобретала томатный оттенок. И если бы не морщинистое, извечно желчно-напряженное его личико, можно было бы подумать, что перед вами бушует избалованный первоклассник.
Каштанов был лилипут. Всю взрослую свою жизнь он выступал на сцене. Поначалу состоял в труппе специального цирка, где маленькие, невесомые, словно эльфы, человечки исполняли забавные номера. Несмотря на целеустремленное воровство администрации, дела шли не так уж плохо. Летом цирк гастролировал по курортным городам, пару раз побывал в Праге, а зимой собирал аншлаги в провинции. Артисты жили сегодняшним днем, не забивая детские свои головки утомительными финансовыми и организационными проблемами. Каждый имел скромные сбережения, позволяющие позаботиться о себе. Нелюдимый Каштанов долго не мог прижиться в труппе и в результате после визгливой ссоры с антрепренером все-таки ушел с решением создать собственную программу. Оригинальными талантами он не обладал, но зато ловко бил степ, играл на несоразмерно огромном, тяжеленном аккордеоне и пел глухим дискантом старые куплеты и арии из оперетт. На его афишах всегда писали «Человек со звезды», но кто и почему придумал такой малоподходящий для него псевдоним, вспомнить не мог даже сам артист.
В партнерши себе он непременно подыскивал красавицу, но не просто вульгарно-сладенькую мордашку, а неотразимую, ослепительную, невиданную женщину, чьей привлекательности с лихвой хватило бы на двоих. Почему-то казалось, что тем самым он, наконец, поставит на место всех ухмыляющихся скотов, глазеющих на него, словно на говорящую ватную куклу.
Почти год Каштанов истратил на поиски. Он печатал бесконечные объявления, изводил невыполнимыми требованиями агентов, обивал пороги театров и киностудий. Носился, бранился, неистовствовал. В результате он потерял сон, а забываясь, словно в бреду, видел перед глазами наглый розовый блин, воплощающий однообразие тошнотворно примелькавшихся туповатых кукольных лиц. Полубезумный Каштанов уже отчаялся, когда судьба, сжалившись, явила ему ту самую фантастическую женщину. Он даже не представлял, что в гнусном и унылом мире может существовать столь совершенная красота.
Она зябла на сыром ветру, переминаясь с ноги на ногу на краю тротуара, а из-под колес проносящихся мимо машин летела чавкающая вязкая грязь. Крупные тяжелые брызги беспардонно плюхались на ее потертые золотистые туфельки, такие жалкие и неуместные в безрадостный зимний вечер. Некоторые водители ненадолго притормаживали, и тогда она наклонялась и хрипло шептала что-то в щель между заляпанным кузовом и мутным стеклом, а бессовестный ветер задирал подол ее юбчонки, глумливо обнажая молочно-белые прорехи на щегольских ажурных чулках. Автомобили отъезжали, а она хрипло кричала и хохотала им вслед, и недоверчивый ее взгляд затуманивался той драгоценной и ненавистной дрянью, что в обмен на временное избавление от стыда способна поработить навсегда.
Итак, в промозглый февральский вечер Каштанову вдруг стало абсолютно очевидно, что вся его прошлая жизнь растрачена бездарно и пусто. Зато будущее вдруг предстало перед ним на сыром ветру в виде Жар-птицы на заплеванном тротуаре, и он не прошел мимо своего счастья.
Так они стали выступать вместе — маленький человек и Красавица. Помимо невероятно влекущей, какой-то пьяняще-завораживающей внешности, у нее обнаружился приятный хрипловатый голос, которого было вполне достаточно, чтобы составить с Каштановым своеобразный дуэт. Правда, новый фон еще контрастнее подчеркнул уродство маленького артиста, но главное, что лилипут впервые в жизни ощутил себя счастливым.
На сцене ее звали Веселая Стелла. Настоящее имя казалось ей тусклым, безнадежно истасканным и навевало затхлый запах окраин — мест, где обитали ненавистные родители и вечно грязные младшие братья. Каштанов хотел ей предложить менее вульгарный псевдоним, однако спорить не решился, как не смел возражать против слишком уж откровенных нарядов, капризов, ежевечерних опозданий, мотовства и, что самое ужасное, белого порошка, который уже навсегда вошел в ее беспутную жизнь. Он слишком долго ждал Красавицу и более всего на свете боялся потерять право быть для нее хоть чем-нибудь, просто находиться рядом, вдыхая орхидейный запах ее волос, молча, словно собака, иногда сидеть у ног и любоваться чудом. Виновато, потерянно улыбаясь, он прощал брань, злобные тычки и шумные упреки. А когда очередной, сверкающий роскошью автомобиль увозил ее после концерта, в темной гримерной, зарывшись в карнавальные перья и расшитые фальшивыми камнями наряды, беззвучно рыдал лилипут.
Нет, Каштанов не смел, не дерзал, не мыслил ревновать Красавицу. Ему казалось нелепым и противоестественным сопоставлять собственное убожество с ее блеском. Просто он