Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
Они выступали каждый вечер. В очередной раз выступив во второсортном ночном заведении, где в воздухе висел тошнотворно жирный запах кухни, прослоенный неподвижными облаками табачного дыма, глянцевая машина увезла ее в сверкающую московскую полночь. В мокром асфальте отражались мутные огни желтых фонарей, троллейбусных окон и неоновых реклам. По дороге домой Каштанову больше всего хотелось содрать с себя отвратительный кухонный запах, который, как казалось, навсегда протравил одежду, кожу, волосы и въелся даже под ногти его морщинистых ручонок. Запах, который почему-то навевал знобкую тревогу, тоску и страх потерять Красавицу, утратить, лишиться ее навсегда.
Назавтра она не появилась. Не пришла, не позвонила, не дала знать. На следующий день — тоже, а за окном снова исходил август. Вместе с летом отживала и душа Каштанова, пропитанная такой неизбывной болью, словно некто лил раскаленный свинец в нежное, незащищенное ее нутро. И даже странно, что в столь маленьком, убогом, воробьином существе может накапливаться такая космически-необъятная скорбь.
Без Красавицы он потерял не только себя. Маленький артист утратил весь мир с его резкими и ласкающими звуками, многообразием цветов и ароматов. Он потерял настоящее и будущее, а прошлое назойливо окутывало и тянуло его назад. К тому же нечто странное стало происходить с его памятью. Воспоминания, предшествующие тому, последнему, дню сохранялись и даже набирали остроту и краски, но далее ничего не прибавлялось. Любое новое впечатление тотчас улетучивалось, гасло, исчезало, отторгаемое памятью, не желающей более пополняться печальными одинокими картинами. Для Каштанова существовало только одно «вчера»: последний их вечер в прокуренном кабаке; ее хрипловатое пение, рассеянный отрешенный взгляд, хмельной смех и невеселое короткое прощание. После — гулкая холодная пустота.
Маленькому артисту незачем стало подниматься поутру, тащить куда-то неподъемный лоснящийся аккордеон, бить чечетку и петь. Хотелось одного — лежать ничком на своей детской нелепой кроватке, где в изголовье висел ее портрет, и бесконечно, жадно, чутко ждать — вдруг взовьется телефонная трель или в передней засверкают чарующие надменные ее глаза. Каштанову казалось, что жизнь закончилась, хотя на бульваре зачем-то кружили огромные, тяжелые, будто летучие мыши, желтые кленовые листья. Все бессмысленно, блекло, вяло, и навевало только одну мысль — как можно скорее выйти из игры, где он окончательно растоптан, оплеван и побежден.
Долгожданный звонок раздался рано утром. Растрепанный, бестолковый, опухший со сна и счастливый, Каштанов суетился, хлопотал, бросался во все стороны и никак не мог понять, что на сей раз требует от него Красавица. Он готов абсолютно на все, а она раздражалась и, нетерпеливо постукивая пальцами, пыталась наскоро объяснить, что вынуждена оставить с Каштановым своего мальчика. Не совсем здорового сына Тему. Оставить ненадолго, буквально на несколько дней. Ребенок он тихий, беззлобный и не будет очень уж докучать, потому что скоро снова отправится в интернат, где и живет с самого рождения. А сама она наконец, может быть, устроит свое личное счастье. И всю жизнь, до самого конца, будет помнить и молиться за лилипута, что вытащил ее с панели и дал возможность обрести благополучие и покой.
— Я знала, Каштанов, что ты не откажешь. Ты ведь особенный, необыкновенный, самый лучший… Хотя и очень странный, конечно. Одно слово, «человек со звезды».
Говорила она быстро, сухо, по-деловому, словно совсем чужая. Хотя впервые в жизни произносила настоящие, человеческие слова. А потом стремительно ушла, даже ни разу не оглянувшись. На пороге остался полненький, вялый, слегка отечный ребенок со странными раскосыми глазами, бесформенной, будто раздавленной, картошечкой носа, плоским широким затылком и приоткрытым влажным ртом. Незнакомый маленький мальчик, который не заплакал, а бессмысленно улыбнулся лилипуту и, ухватив его за рукав, зашепелявил что-то радостное на своем языке, будто у них с Каштановым наконец наступил долгожданный, только им ведомый, веселый праздник. И в его бестолковом неразборчивом бормотании явно слышалось простое и бесценное слово «папа», которым он почему-то решил окрестить чужого маленького, сморщенного человечка, столь растерянно и оторопело глядящего на него.
Так наступил новый, главный период в жизни артиста Каштанова. Период, когда он, наконец, стал не просто иногда нужен, а ежеминутно необходим маленькому беспомощному Теме, который простодушно доверил свою убогую судьбу необыкновенному, диковинному полувзрослому человеку. На каждый жест, которым проявлял мальчик свою привязанность и нежность, Каштанов отвечал чувством какой-то щемящей, восторженной благодарности, горячей и трогательной, будто первая детская любовь.
Даже незнакомый с медициной Каштанов сразу понял, что ребенок неполноценен. Однако он, используя всю свою нерастраченную энергию, проштудировал огромный объем доступной популярной литературы, описывающей больных с синдромом Дауна, и упорно пытался добиться от равнодушных докторов совета, будучи уверенным, что с помощью каких-либо чудодейственных восточных процедур, нетрадиционных занятий или упражнений маленький Тема станет не хуже сверстников. И возможно, даже обретет те банальные способности, которыми так глупо гордятся родители здоровых детей. Каштанов метался по кабинетам, конфликтовал, требовал, досаждал. В свойственной ему манере он скандалил и бушевал, обвиняя врачей в безразличии и непрофессионализме. А когда некий пожилой педиатр, не разобравшись в ситуации и пытаясь утешить Каштанова, заявил, что ребенок безнадежен и вряд ли доживет до совершеннолетия, разразился столь бурный скандал, что доктор счел за благо уйти на пенсию.
Таким образом, консультации с врачами только раздражали и обескураживали Каштанова, который решил всю последующую жизнь посвятить чужому, безнадежно больному ребенку.
Каштанов решил бросить все свои силы и возможности на то, чтобы украсить и наполнить положительными эмоциями жизнь несчастного мальчика. Однако мало что получалось. Оба они — и Каштанов,