Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
— А по-моему, он ничего — такой интеллигентный и тихий, а еще жалкий очень. Никак не привыкнет к тому, что остался без матери, один.
— Сколько я его знаю, — взвился художник, — он всегда «без матери, один» и все время только и делает, что ее оплакивает. Вот ты как психиатр скажи — это нормально?
— Может быть, он просто очень ее любил?.. — предположила Лиза, думая о том, что Сайкин, несмотря на абсолютное внешнее несходство, чем-то напомнил ей Васеньку.
Утром субботнего дня Лиза проснулась от монотонного стука, который производил Вербицкий, пытавшийся маленьким молоточком вколотить в стену толстенный гвоздь. «Что еще такое пришло ему в голову?» — морщась, подумала она и попыталась снова уснуть, натянув на голову одеяло.
— Не прикидывайся спящей, лучше помоги мне найти нормальный молоток, — бодро крикнул Вербицкий, и она, уже довольная тем, что любимый не куксится и не сердится, в два счета поднялась и тут же включилась в поиски.
— А что ты такое делаешь? — робко спросила Лиза, которой и в голову бы не пришло заподозрить, что художник занялся хозяйственными делами.
— Помнишь, я говорил тебе, что когда напишу что-нибудь достойное, то повешу для всеобщего любования на стену? Так вот, картина готова, и я дарю ее тебе. С днем рождения, девочка моя!
И он вынес из соседней комнаты небольшое полотно, закутанное в ветхую ткань. Вербицкий поставил картину на спинку дивана и движением фокусника сдернул с нее покрывало… Лиза ахнула.
К своему стыду, она не очень разбиралась в живописи, ориентируясь лишь на принцип «нравится — не нравится». Лиза никогда бы не сказала, что под впечатлением от той или иной работы она утратила сон и аппетит. Но то, что она увидела сейчас, ее действительно потрясло, потому что, глядя на картину, Лиза почувствовала горячее лето, горький запах трав, перемешанных с медовым духом липового цвета. Казалось, стоит только протянуть руку, и пальцы тотчас ощутят теплую влагу нагревшейся под солнечными лучами прудовой воды. Она стояла и, как завороженная, смотрела на листья кувшинок, зыбкую зеленоватую рябь и солнечные лучи, запутавшиеся в прозрачных крыльях стрекоз.
— Ну что ты замерла? — спросил с улыбкой Вербицкий. — Нравится?
— Я даже не знаю, что сказать. Мне кажется, что любая моя оценка может как-то приземлить работу. «Прекрасно», «замечательно» — такие слова обычно говорят учителя рисования усердным ученикам. Сказать, что это «шедевр», я тоже не хочу — не люблю напыщенности. И потом, разве я, обыватель, вправе судить и оценивать живопись? — говорила Лиза, не сводя глаз с картины.
— Не умничай, пожалуйста. Мне не нужны искусствоведческие оценки, я просто хочу знать, что ты думаешь о картине. Я угодил тебе с подарком?
— Ну что ты, Ленечка! Я никогда и не думала мечтать о таком. Мне кажется, что картина живая. Здесь будто мистика какая-то спрятана… Нет, правда, — посмотри! Они же летают! — воскликнула Лиза. — Ведь стрекозы не нарисованные, а самые настоящие.
Повернувшись наконец к художнику, она обхватила его за плечи и произнесла:
— Обещай, что не станешь больше прятать свое искусство от людей.
— Неужели для тебя, Лиза, это столь важно? — с усмешкой спросил Вербицкий.
— Прежде всего это важно для тебя…
Лизе хотелось сказать еще очень многое, но ее прервали. Кто-то нетерпеливо названивал в дверь.
— Иди открывай, — ворчливо произнес Вербицкий, — наверняка твоя любимая подруга. Кто еще будет так беспардонно трезвонить!
Несмотря на то, что художник в порыве благодушия как-то позволил Лизе возобновить дружбу с соседкой, его отношение к Лике так и не переменилось.
— Не могу ее видеть, лучше уж общаться с Сайкиным, — пробормотал он и принялся собираться.
— Ленечка, не забудь — в шесть садимся за стол, — напомнила Лиза.
Одетая словно для выступления в цирке, Лика переступила порог квартиры. Свой торс, заметно округлившийся в последние годы, она затянула в парчу диковинной расцветки. «Ведь изобретает же кто-то такие ткани», — растерянно подумала Лиза, глядя на смешение салатовых и розовых оттенков. Рисунок на материи изображал экзотических птиц, хвосты которых переливались стразами всех возможных цветов. При долгом созерцании подобного великолепия начинался приступ мигрени.
— Ну как? Отпад? — тщеславно спросила Лика.
— Да, очень красиво! И где ты только такое берешь?
— Места надо знать, — ответила соседка, любуясь разноцветными бликами, — есть у меня одна клиентка, которая возит такие классные шмотки. Хочешь, сосватаю, правда, у тебя стиль не тот. Одеваешься, как старуха.
— Ну, — замялась Лиза, но подруга не дала ей закончить.
— Хепи берздэй ту ю, хепи берздэй ту ю… — громогласно затянула она и, словно факир, извлекла неведомо откуда подарок.
Лиза сперва даже не поняла, что за предмет в ее руках, но, оправившись от первого шока, разглядела шаль, по сравнению с которой Ликин наряд выглядел маскарадным костюмом серой мыши. Блестки и люрекс отбрасывали на потолок многочисленные солнечные зайчики.
— Спасибо, Лика, — протянула Лиза, — мне даже как-то неловко, ведь такая дорогая вещь.
— Ясно, что не дешевая, — ответила соседка. Чувствовалось, что расставание с такой красотищей ей дается не просто. — Только учти, не будешь носить, я обратно заберу. Мне такая тряпка очень нужна. Собираюсь арабского шейха кадрить.
— Что ты, я, конечно, буду надевать, только жалко подобную вещь каждый день трепать. Поэтому ради шейха можешь временно взять шаль обратно, только не испорти и не потеряй.
На Ликином лице отразилось невероятное облегчение.
— Да я разве когда-нибудь что-нибудь портила? Обижаешь, мать, я ведь не Кристинка, — пылко заговорила она. Лика придерживала платок, будто опасаясь, что Лиза сейчас передумает. — Все будет в ажуре, не боись!
И, пританцовывая, она направилась в комнату.
— Ага! Значит, наш рисовальщик подарил, — с ехидцей буркнула она, остановившись напротив картины. — Так сказать, «лучший подарок — своими руками»! Пойти в магазин и купить духи ему денег не хватило, — продолжала Лика, разглядывая висящий на стене пейзаж. — Не понимаю, как ты с ним живешь? Хотя картинка ничего, симпатичная… Ну ладно, я пойду пока, переоденусь, не пачкаться же на кухне в вечернем туалете. А ты давай начинай салаты рубить, не то, как всегда, пожрать будет нечего.
От одного упоминания о пище Лизу замутило, она в последнее время вообще чувствовала себя совсем неважно. Все — и запах зубной пасты, и мясной дух, и табачный дым — вызывало у нее стойкое непреодолимое отвращение. Ей все чаще хотелось прилечь или, еще лучше, провести в постели целый день. Устроиться поудобнее, укрыться уютным пледом, взять в руки незатейливый романчик и не думать ни о работе, ни о домашних проблемах, ни о том, как