Осенняя почта - Юля Агапова
Я вышла на веранду, прикрыв за собой скрипнувшую дверь. Галки уже не пугались, как раньше, не пытались забраться повыше. Только чуть посторонились, цокая по деревянному полу когтями.
Снова мне в глаза бросилось скомканное покрывало. Будь оно чистым, сейчас пригодилось бы.
Я подошла к приставной лестнице и посмотрела наверх, в черный прямоугольный проем, ведущий на чердак. Положила руку на потемневшую перекладину, отполированную бесчисленными прикосновениями каких-то других, чужих людей. Подалась вперед, собираясь встать на лестницу, но передумала. Еще раз глянула на темнеющий вверху прямоугольник. Лучше обратно в дом.
Я уже повернулась было к двери, но ясно же, что чердак не даст мне покоя. Резко выдохнула и, отгоняя разные мысли, принялась забираться по лестнице.
Когда глаза оказались на уровне чердачного пола, я увидела снег. Поднялась еще на одну перекладину. Краем глаза заметила слева робкое пятно света, но не решалась к нему повернуться. Вместо этого подула на густые снежные хлопья. Они шевельнулись, приподнялись, цепляясь друг за друга, и опять осели.
Не верится, что было лето и была жара, народившая весь этот тополиный пух. На улице мягкие пуховые ковры еще в июле свалялись от дождей. А здесь остались нетронутыми. Вот бы нам с мелкими закутаться в этот пух.
Ну хватит. Там Ваня наверняка ждет.
Я посмотрела туда, где маячило световое пятно, – и меня тут же обдало холодом, на этот раз изнутри. Световым пятном оказался квадратный проем окна в дальней стене – незастекленный. Под окном действительно стояло пианино, припорошенное все теми же хлопьями. Перед ним – стул, а на стуле – огромная белая глыба.
Глыба, кажется, уронила голову на клавиши. Спит. Неужели и правда до первого снега? Настоящего, не тополиного.
Я потянулась носком к нижней перекладине.
Старалась спускаться как можно тише, но каждое движение давалось с трудом: тело стало деревянным. Холодные пальцы, цеплявшиеся за лестницу, побелели.
Пол чердака оказался над головой, снова обернувшись потолком веранды.
В прихожей, закрывая за собой дверь, я заметила, как топорщатся волоски на руке.
Ваня тем временем спал, полусидя в своем ватном гнезде. Я подошла к люльке и дотронулась до пуговичного носа. Теплый. Значит, не зря пожертвовала толстовку.
Я села за стол, уронила голову на руки и уснула.
В моем сне мы с Ваней сидели на диване в этом самом доме и укрывались одеялом из тополиного пуха. Стоило кому-то пошевелиться, как одеяло ползло, распадаясь на хлопья. Я руками сгребала их в кучу, а сама все думала, почему же так холодно в сентябре. Бросила взгляд в окно, и у меня на глазах туман стал превращаться в снег. Неужели мы так долго здесь сидим? Когда успела наступить зима? И тут же услышала настойчивый стук. Не открою, решила я.
– Мама! – закричал Ваня.
Я вскочила, и стул грохнулся у меня за спиной.
Я посмотрела туда, где устроила брату гнездо. Ваня уже был на ногах, взъерошенный, с красным пятном на щеке, которую во сне подпирал рукой. Он сделал шаг вперед, забыв, где находится, зацепился за тяжелое ватное одеяло и рухнул на пол головой вниз.
Я бросилась к нему, готовая утешать и дуть на пострадавший лоб, но Ваня словно и не заметил падения.
– Мама! – шепнул он с надеждой.
– Где? – Я поставила его на ноги.
– Не знаю. Она стучала.
Я вгляделась в его лицо:
– Ты тоже слышал?
Едва Ваня кивнул, звук повторился: тук-тук – быстрый, отрывистый, будто стучали чем-то острым.
Но главное, раздавался он не в прихожей, не из-за двери, он рождался здесь, в комнате, совсем рядом. Мы оба перевели взгляд на шкаф.
– Шкаф же пустой, да? – спросила я.
– Не знаю.
– Когда ты искал, он был пустой?
– Я не искал в шкафу.
Я даже не нашла что ответить. Видимо, на моем лице все было написано, потому что Ваня добавил:
– Он страшный. Я не хотел его открывать.
Я выдохнула:
– Шкаф страшный, а чердак – в самый раз.
– Откроешь?
– Ты ведь понимаешь, что мамы там нет?
– Есть! – Ванины глаза заблестели, а губы принялись растягиваться в беззвучном плаче.
– Вань, мама не стала бы прятаться все это время. И тем более не стала бы стучать, а просто открыла бы дверцу и вышла.
И точно в подтверждение моим словам опять раздалось: «Тук-тук».
– Открой! – Ванины губы дрожали. Он сжал маленькие кулаки – всегда так делал, когда был на пределе, но не хотел реветь.
– Ладно, сейчас сам увидишь.
Я медленно поднялась и пошла к шкафу. Открывать его совсем не хотелось. У этого стука должно быть какое-то простое объяснение, которого я не находила. Что бы там ни стучало, лучше бы мне не иметь с этим дела.
Я оглянулась на Ваню. Тот натянулся стрелой, кулаки по-прежнему сжаты, смотрит испытующе.
Повернулась к злосчастному шкафу, взялась за латунные ручки и дернула дверки на себя.
Из душной темноты мне в лицо метнулось что-то черное, царапнуло щеку. Я вскрикнула и закрылась руками. Отшатнувшись, зацепилась за провод удлинителя, и свет погас.
Когда мне удалось нащупать шнур и снова включить лампу, я первым делом увидела Ваню. Он, не мигая, смотрел куда-то в потолок. Там на люстре покачивалась галка и, слегка наклонив голову, наблюдала за нами ледяным голубоватым глазом.
Тогда я разозлилась. Бросилась к окну, сметая по дороге еще один стул, отдернула занавеску и, повернув нехитрую металлическую ручку, распахнула форточку.
– Убирайся! – Я указала галке на окно. – Убирайся!
Ваня, который все это время оловянным солдатиком стоял у дивана, кинулся к окну и вытянул руку вверх, тщетно стараясь дотянуться до форточки.
– Закрой!
Я глянула на брата:
– Эй, ты чего?!
– Закрой!
– Ваня, зачем? Пусть проваливает!
Тогда Ваня схватил меня за руку и стал тянуть.
– Закрой! Закрой! Закрой!
Губы его все так же растягивались, но слез не было. Я не выдержала: шагнула к окну и захлопнула форточку.
Ваня рухнул на колени и разрыдался.
Я опустилась на пол рядом с ним и едва разобрала его слова:
– Это из-за меня, да?
– Что из-за тебя?
– Из-за меня мама хочет улететь.
Я пыталась понять, о чем это он. А потом поняла – и посмотрела на галку. Та по-прежнему покачивалась на люстре и глядела вниз с насмешкой.
– Она устала, а я в прятки просил играть, – продолжал Ваня.
Я прижала его к себе.
– Тогда уж из-за