Осенняя почта - Юля Агапова

Томас и Фредди заверили отца, что беспокоиться ему не о чем. Хмуро глядя на их помятые мундирчики и кривобоко сидящие на макушках форменные шапочки, господин Гаррет сказал:

– Не о чем беспокоиться, значит? Вообще-то, я уже подумываю о том, чтобы нанять нового сына.

– Ты хотел сказать коридорного? – уточнил Фредди.

– Нет, я хотел сказать сына. Мог же хотя бы один из вас не стать моим разочарованием?

С площади донесся звон колокола, и, взяв со стойки портье чемодан, господин Гаррет напоследок пригрозил:

– Только посмейте меня разочаровать. Хотя бы одна жалоба от постояльцев… Я вернусь завтра в обед – один день вы можете не устраивать кавардак?

Фредди поклялся, что скорее съест свою шапочку коридорного, чем позволит Томасу вытворить нечто эдакое.

– Готовь соль и перец, Фредди, поскольку я лично прослежу, чтобы ты ее съел, – бросил Бенджамин Гаррет и с надеждой глянул на кота в форме коридорного, устроившегося на стойке. – Уинслоу, ты за главного.

А затем отбыл.

Стоило двери за ним закрыться, Фредди тут же забыл об обещаниях и о своих обязанностях. Он уже направился было к лестнице, чтобы пойти на чердак поспать, но Томас напомнил ему о списке заданий. Разочаровывать отца (снова) никому из них не хотелось, и, оставив Уинслоу дежурить у стойки, они нехотя взялись за дело.

Медленно, со спорами и потасовками, братья начали продвигаться по списку, отвлекаясь лишь на традиционные и набившие оскомину визги «Коридорный!» кого-то из постояльцев.

Список дел был безжалостно длинным:

Дела заняли полдня, а список все не думал заканчиваться. Братья устали не только от работы, но даже и от того, чтобы грызться между собой.

– Веер мадам Банифур из пятого номера, – сказал Фредди, и Томас пробормотал, записывая:

– «Веер мадам Банифур. № 5».

Положив веер на полку, Фредди почесал затылок.

– Что-то тетушка не зовет нас на обед…

Томас записал и прочитал:

– «Тетушка. Обед».

– Да что с тобой?! – воскликнул брат.

– Ничего, я просто задумался, – сказал Томас и осторожно добавил: – Помнишь того странного джентльмена, который вселился в седьмой номер?

Фредди спустился с приставной лесенки и отвесил брату легкий подзатыльник.

– Даже не думай!

– Ты о чем?

– Ты прекрасно знаешь, о чем я. Вечно тебе постояльцы кажутся странными. «Жу-у-уткие тайны постояльцев!» Ты уже, видимо, решил сунуть свой нос. Забыл, о чем говорил отец? Нам не нужны жалобы.

– Но я и не думал…

Фредди махнул рукой и вновь забрался на лесенку. Глядя, как он пытается поднять влипшую крышку у какой-то коробки, Томас сказал:

– Но ты же не можешь отрицать, что тот мистер и вправду странный?

– Я только знаю, что ты снова влезешь в какую-то неприятность, а потом мне за тебя отдуваться…

Томас промолчал. Брат был прав. Фредди разочаровывал отца из-за лени, беспечности и показной недалекости, но делал это как-то обычно. Другое дело младший Гаррет: Томас постоянно влипал в различные неприятные ситуации и порой выводил из себя отца по-настоящему. Бенджамин Гаррет частенько предавался ностальгии о том, какие славные спокойные были времена семнадцать лет назад, до того, как Томас решил впервые учудить – то есть появился на свет.

Томас искренне, изо всех сил старался не огорчать отца, но выходило это у него из рук вон плохо: неприятности к нему так и липли. Тетушка Агнесс говорила, что это из-за его слишком доброго сердца и желания помочь всем, кому только возможно, на что отец неизменно заявлял: «Доброе сердце не упомянуто в уставе гостиницы! Доброе сердце вредит семейному делу!»

– Сломанный шапокляк дамы из номера двадцать один, – сказал Фредди.

– Так он не показался тебе странным? – спросил Томас, записав очередную забытую вещь.

– Может быть. Не знаю, – безразлично ответил брат. – Сюда кого только не заносит. Недаром мы привокзальная гостиница.

Томас нахмурился. Он не заметил ни одного стандартного признака того, что новый постоялец прибыл в Габен на поезде.

Появился в гостинице этот мистер через час после того, как отец отправился на блошиный рынок. Это был щуплый человек в темно-синем костюме, из-под его котелка выбивались каштановые волосы. Гладкое мальчишеское лицо казалось выбеленным пудрой, а тонкие усики под лаконичным носом ему совершенно не шли. Из багажа при нем был лишь причудливый деревянный чемодан, составленный из множества тонких планочек.

Томасу показалось, что незнакомец испытывает какое-то недомогание: он то и дело пошатывался и на пару мгновений зажмуривался, словно пытался унять приступ боли, руки его дрожали.

А еще он вел себя очень подозрительно: постоянно косился на дверь, прижимал к груди чемодан так крепко, словно боялся, что кто-то его отберет, а когда получил ключ от номера, попросил сохранить его пребывание в гостинице в тайне.

Томас спросил, как его можно записать, и новый постоялец несколько минут молчал, раздумывая, а потом представился: «Джон Патнем». Имя явно было вымышленным.

– Тебя не удивил его акцент? – спросил Томас, и Фредди пожал плечами.

– Не особо. Очередной иностранец – сколько их здесь бывает. Может, он из Кейкута или из Хартума.

Томас покачал головой. Он всю жизнь провел в гостинице и на Чемоданной площади – уж акценты жителей упомянутых братом стран узнал бы сразу, но вот то, как говорил этот Джон Патнем… Акцент был легким, едва заметным, но Томас различил, что постоялец меняет «р» на «л» и иногда обрывает окончания некоторых слов.

Было и еще кое-что странное. Провожая нового постояльца в номер, Томас услышал, как в его чемодане что-то шуршит и скребется. Джон Патнем испуганно спрятал чемодан за спину, а потом, заскочив в номер, заперся там.

С того момента он не выходил из номера и у Томаса из головы.

– Деревянный чемодан, дурацкий акцент, – проворчал Фредди. – Он не оставил чаевые – вот что должно тебя волновать.