Осенняя почта - Юля Агапова

В люльке закряхтел Федор.

Не дожидаясь, пока младенец перейдет на крик, я поцеловала Ваню в лоб и поднялась.

Достала из люльки Федю и пошла с ним на кухню, Ваня – за мной.

На этот раз я умудрилась приготовить смесь с Федей на руках. Пока он ел, глянула на стенные кухонные часы: стрелки, не прикрытые защитным колпаком, все в кучерявой пыли, смешанной с жиром, показывали девять.

– Вань, как мама всегда говорит: «Уже девять, Федору пора купаться»?

Ваня кивнул.

– Посмотришь за ним, пока я ванну наберу?

В комнате я, как и в первый раз, положила Федю поперек дивана, а Ваня сел перед ним на пол и вложил свои указательные пальцы в цепкие кулачки.

Откинув голову назад, Ваня посмотрел на галку под потолком:

– Смотри, мы тебе помогаем.

Я не выдержала:

– Вань, это ведь такая игра, да? Ты же понимаешь, что люди превращаются в птиц только в сказках?

Ваня опустил голову.

Я положила ладонь ему на макушку.

– Ладно, потом поговорим. – И вышла из комнаты.

Как ни старалась я сохранять привычный ход вещей, ничего привычного в нашей жизни уже не было, и никаких человеческих объяснений происходящему – тоже.

Я включила в ванной свет, отдернула занавеску. Звякнули кольца-крокодильчики. Я замерла.

В пустой и сухой ванне сидела мама. Голова чуть свесилась набок, глаза закрыты. Ванна была для нее как люлька – только холодная и жесткая. И мама тоже выглядела холодной и жесткой.

Вдруг шевельнулась рука. Мама подняла голову и, щурясь, посмотрела на меня.

– Ты что, решила играть с нами? – прохрипела она и откашлялась.

Я не справлялась со своими мыслями. Они толкались у меня в голове.

– Я Федю собралась мыть.

Мама стала, морщась, выбираться из неуютной люльки.

– А что, уже девять?

Я кивнула.

– Ужас, как поздно. – Мама поежилась и обхватила себя за плечи. – И холодно. Ты поэтому в ветровке?

Я кивнула.

– Так, я сейчас наберу ванну и сама вымою Федю. Только… – она задумалась, – тут внизу полотенец чистых нет. Сползаешь на чердак?

Я смотрела на нее и молчала.

– Около пианино только ничего не трогай.

– А что там?

– Да я на веревке забытое белье нашла. Свалила кучей на стул у пианино. А развесила то, что утром стирала. Так что ты с веревки только Федино полотенце сними – надеюсь, высохло.

На чердаке все так же царила зима. Поддевая носками тополиные хлопья, я подошла к развешанному белью, стараясь не смотреть на груду скомканных у пианино простыней и пододеяльников, в которую превратился Снежный человек.

Рядом с Фединым полотенцем висел Огрызок – только не серый, как раньше, а белый. Он смотрел на меня своими вышитыми глазами, а прищепки держали его за уши.

Чувство нереальности происходящего, которое уже начало отпускать, вернулось. Я стояла спиной к пианино и не решалась обернуться. Может быть, и там сейчас вовсе не куча белья?

Я перекинула через плечо полотенце, выдернула из прищепок зайца – веревка с оставшимся бельем пружинисто закачалась – и пошла к лестнице не оборачиваясь.

– Мам, а это что?

В ванной, уже наполнившейся паром, мама, сидя на корточках, обнимала Ваню. Он повернулся на мой голос и разинул рот, разглядев то, что я держала в руке.

– Это заяц, – ответила мама. – Он, видимо, местный. Я его в комоде нашла и тоже постирала. Похож на Огрызка, да, Вань? Только белый… Будем считать, что твой заяц шубу к зиме сменил. – Тут мама пожала плечами: – В сентябре.

У меня в кармане звякнул телефон. Доставать его я не стала.

– Кстати, о зиме… – сказала я маме. – Скажи, как печь топить.

История о забытых вещах, причудливой трости и непринятых чаевых

– Томас, ты что там, заснул?! – воскликнул Фредди, и в младшего брата полетело неимоверно пыльное и трухлявое чучело рыбы-удильщика.

Томас Гаррет очнулся за миг до того, как удильщик врезался ему в голову, поймал его и поставил на полку.

– Зачем швыряешься? – возмутился он, отряхиваясь.

– А как тебя еще дозваться? Хватит витать в облаках. Или хочешь сам забраться на эту треклятую лестницу?

– Нет-нет, Фредди. Я записываю… А что ты говорил?

Фредди вздохнул и повторил:

– Чучело удильщика, оставленное постояльцем из номера 19.

Томас поправил очки и поспешно занес озвученное братом в тетрадь, после чего грустным взглядом окинул заставленные различным хламом полки в чулане Забытых Вещей.

У гостиницы «Габенн», как и у любого подобного места, имелось свое проклятие: всегда – неизменно – раз за разом каждый постоялец что-то да забывал при выселении. Притом что рядом со стойкой портье висела табличка: «Не забывайте в гостинице свои вещи!» Притом что коридорные вроде как проверяли номер и к тому же спрашивали: «Сэр, вы ничего не забыли? Мадам, вы заглянули под кровать? Вдруг туда что-то завалилось…» Притом что хозяин гостиницы, получая ключ от номера, требовал вспомнить, всё ли на месте.

Ну а затем поразительным образом обнаруживалось забытое. Чаще это были различные мелочи, но однажды некий господин забыл… громадного моржа. Пришлось отправлять его в городской зоосад. Все, что меньше моржа, годами складировалось в этом чулане, и казалось, кладбище забытых вещей никогда не будет разобрано. До сего дня.

В чулане под потолком висела единственная лампа, покрытая копотью, как сердце трубочиста. От пыли свербело в носу, а от терпких ароматов нафталина, скипидара и ваксы кружилась голова. Стоящий на вершине приставной лесенки Фредди напоминал муху, которая попала в сети паука. Томас тоже чувствовал себя облепленным, но вовсе не паутиной, а вязкой, липкой тоской: работы тут было еще на неделю – не меньше. Между тем отец велел разобрать чулан, а значит, придется и дальше пылиться, паутиниться и нафталиниться.

Господин Гаррет был не в настроении, когда этим утром покинул семейную гостиницу, оставив сыновей вести дела в свое отсутствие. И его можно было понять: Фредди и Томас накануне как следует отличились.

В привокзальной гостинице «Габенн» завелась очень коварная крыса, и братья-коридорные, пытаясь ее поймать, устроили настоящую погоню, переполошили постояльцев и в итоге разбили антикварный дедушкин сервиз. За новым сервизом Бенджамин Гаррет и отправился. Хотя как «новым»? На пустошах за городом как раз проходила ярмарка подержанных вещей – известный блошиный рынок Флохмарк, который собирался раз в месяц, и отец рассчитывал присмотреть там замену.

Ожидая отправки междугороднего дилижанса с Чемоданной площади, он три часа раздавал указания, сыпал