Кабак - Василий Викторович Казаринов
Он отвернулся и тупо смотрел на ящик, наполовину заряженный пустой посудой из-под пива. Снял куртку, бросил девочке:
- Накинь...
Потом он отвел ее к столу, усадил на стул.
- Где твоя одежда?
- Од-д-д-д... - она мучительно боролась с неподатливым «дэ», наконец, сумела его приручить. - Одежда? - кивком указала в дальний и темный, нами еще не исследованный угол подвала. - Там где-то. Он отобрал.
- Кто - он?
- Он... - она зябко поежилась.
На вид ей лет двенадцать от силы, она похожа на серую мышь, загнанную в угол и смиренно дожидающуюся, пока удар кошачьей лапы не сломает ей хребет, положа конец этим играм, в которых по городским правилам одному суждено вечно убегать, а другому - догонять и загонять в угол, откуда нет выхода.
Прихватив свечку, он двинулся в том направлении, куда указывал детский подбородок, различил большой платяной шкаф, грузный и тяжелый - от такой монументальной мебели в полу остаются вмятины, когда их разбирают на части, чтобы снести на помойку.
Шкаф был заперт на висячий замок, в отличие от входного этот был помельче и пожиже. Сковырнуть его обломком трубы, подвернувшейся под руку на полу, труда не составляло. Скомканная одежда валялась на одной из полок.
Все хорошо, но там было два комплекта одежды.
- Это Павлика, - подала голос девочка.
Панин взвесил в руке трубу - хороший инструмент, вполне годится для общения с Павликом; в том, что он вряд ли пойдет на мирные переговоры, он почти не сомневался: ему случалось видеть, как дерутся эти придурки, они ничего не боятся и готовы с первобытным беспамятством лезть с голыми руками на танк.
- Вы что? - в ее голосе звучал первобытный страх.
- Ничего особенного. Просто хочу стукнуть Павлика трубой по башке. Наверняка его башка расколется, как кокосовый орех. И можно будет полюбопытствовать, есть ли внутри мозги или нет. Скорее всего нет, но попробовать стоит... Павлик! - ласково позвал он. - Выходи.
- Не надо! - неожиданно звонко выкрикнула девочка и заплакала. - Он не виноват.
Естественно, не виноват: просто притащил в этот парашный подвал ребенка, лишил ее невинности, потом выкурил папироску, наблюдая, как она корчится на полу.
Из темного угла донесся шорох, потом послышалось сопение - будто кто-то там ворочался в полусне.
- Павлик! - громко провозгласил Панин. - Выходи. Мы живем в свободной стране, поэтому у тебя есть право выбора. Либо просто получить по морде. Либо я приготовлю из твоего полового органа яичницу, а еще лучше омлет. И третий вариант: я засуну тебе вот эту трубу в задницу, - он помедлил и тихо добавил: - И все это будет справедливо, потому что в нашем городе все еще действует древний и мудрый библейский закон: око за око.
Посвящая невидимого Павлика в свои планы, он следил за девочкой; чисто по-детски она кулачком выдавливала слезы из глаз, потом приподняла влажное лицо и - беззвучно, одними губами - произнесла нечто такое, отчего голова у него пошла кругом.
Он опустился перед ней на корточки.
- Повтори. Что ты сказала? Повтори.
Павлик мой брат, покорно повторила она невыносимо спокойным тоном, да, брат, старший, ему четырнадцать лет, Павлик ни в чем не виноват, это ОН их заставил, завел их сюда, отобрал одежду, несколько раз ударил Павлика по лицу, потом вынул нож и заставил - вот здесь, прямо на полу... Асам, пока они это делали, сидел, забросив ноги на стол, курил папиросу и смеялся.
- Твою ма-а-а-ать... - сдавленно протянул Панин. - А как вы сюда попали?
Они шли к метро, там в одной из палаток продаются картриджи для игровых приставок, они с Павликом давно копили деньги, чтобы купить себе «Индиану Джонс».
- Что купить? Спилберг? Ты ничего не путаешь?
- Да нет же, не кино. Картридж... С игрой.
До палатки они так и не добрались, их перехватил в арке, неподалеку от бывшего пункта приема стеклотары, этот парень в черной джинсовой куртке, сказал, всего-то, Индиана Джонс, у него такой картридж есть, и он может отдать его за полцены, можно прямо сейчас пойти и забрать; и привел их в этот подвал; потом, когда Павлик отполз в угол, он сказал, что пойдет сходит за выпивкой и за друзьями, это, сказал, лучше, чем кино на кассете, и он хочет прокрутить сцену еще разок, и сам в ней, вместе с товарищами поучаствовать. Отобрал деньги и ушел. Обещал скоро вернуться.
Панин взял свечку, двинулся в темноту. Мальчишку он нашел в маленькой нише под толстой трубой теплоцентрали. Тот сидел на корточках, вцепившись в светлые и курчавые, как у маленького Владимира Ильича на детской фотографии, волосы и тихо подвывал.
Мальчик вздрогнул, поднял лицо.
- Тот придурок знал, что это твоя сестра?
Мальчик кивнул и беззвучно заплакал. В этот момент наверху заскрипела дверь. Скорее всего дитя подземелья отхлебнуло по дороге и потому не обратило внимание на то, что замок висит не на месте, а болтается на дверной ручке.
Панин задул свечку, приказал компании сидеть тихо, прошел к входу в подвальную комнату, прижался к стене.
Судя по всему, дружков этот сукин сын не встретил и решил возобновить свои игры в одиночестве. Он медленно спускался по лестнице, мурлыча себе под нос какую-то простенькую, как дважды-два, мелодию. Остановился у подвальной стены, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте. В левой руке он держал большой пластиковый белый пакет с выпивкой.
- Спокойно. Руки... - Панин ткнул трубу ему под лопатку, взял пакет, аккуратно поставил на пол.
Житель подземелья стоял смирно, подняв руки. Придурок, мог бы и догадаться, что настоящий ствол не может быть настолько велик в сечении, - если это, конечно, не гранатомет.
Свободной рукой Панин схватил его за волосы, резко рванул назад - он аж взвыл - и с размаху промокнул его рожей бетонную стену.
Молодой человек завалился на бок, потом встал на четвереньки, поднял лицо и стал похож на легко раненого зверя.
У него были разбиты бровь и губы, из носа шла кровь, впрочем, судя по внешним признакам нос пострадал не сильно, могло быть и хуже.
Панин взял его за воротник куртки, рывком поднял на ноги, прислонил к стене и