Кабак - Василий Викторович Казаринов

Им не всегда легко приходилось в этом городе, иностранцы и по языку и по духу, они многого не понимали, их погружали в транс уличные сцены, для местных людей ставшие банальными, например, вид мертвого человека, валяющегося прямо на улице под белой простыней, иной раз мир улицы грозил неприятностями - однажды мужчине сильно разбили лицо за то, что он осмелился повздорить с представителями местной партии, назвав дерьмом и саму партию и партийную газетку... Предчувствие чего-то темного, глухого, непоправимого шло за ними тенью по чистеньким и опрятным улицам этого цивилизованного европейского города, давая о себе знать в эпизодах сугубо бытовых и тривиальных, вроде того, когда они стали свидетелями хорового пения в сельском уличном трактирчике: их поразила немыслимая трансформация пасторальной темы родины в чавкающий ритм солдатского марша: «Завтрашний день принадлежит мне!» Сильное впечатление, на фоне которого инциденты вроде встречи в мужском туалете с рослым педерастом в женском платье выглядели не стоящими внимания мелочами. Тем не менее они чувствовали себя неплохо - среди людей, в силу разных обстоятельств вошедших в их жизнь: обаятельного аристократа и покровителя искусств Максимилиана фон Хойне, с которым женщина свела случайное знакомство в прачечной, неплохо провела время, странствуя по ресторанам, и поедая три порции икры за раз, - человек тонкий, изящный, он считал своим долгом навестить с утра новых приятелей и вернуть их к жизни прикосновением к плечу холодной шампанской бутылки и пригласить в путешествие по Африке... Они питали искренние симпатии к этим людям: мелкому коммерсанту и скрытому еврею Францу Венделю, который собирался жениться на богатой, состоятельной еврейке Наталье Ландауэр, дочери хозяина крупных берлинских магазинов, бравшей уроки английского, путавшейся в грамматических формах и обожавшей свою собаку, которую нацисты забили до смерти и подкинули к дверям ее дома... И даже к чудному издателю, подрядившему мужчину переводить высокохудожественную книгу «Клео, женщина с хвостом», оказавшуюся тривиальной порнографией, - и никому не желали зла, поскольку были солидарны с великим актером, провозгласившим как-то со сцены кабаре: «Почему люди не могут жить сами и давать жить другим?»

 - Спишь? - спросил Панин.

- Нет...

- Я заново прохожу этот текст. И чем глубже в нем вязну, тем больше мне хочется выпить.

- Тот, кто его придумал, далеко не дурак.

Что верно, то верно, согласилась она, мы все пытались понять смысл той среды, которая расположена вне летаргии, и не понимали, но как же все оказалось просто... Этот дрейфующий в мартовских туманах город в самом ведь деле есть не более, чем КАБАРЕ, берлинский кабачок образца тысяча девятьсот тридцать первого года.

- Ка-ба-ре... - он почмокал губами, дегустируя слово. - Нет, слишком у этого понятия тонкий вкус и изящный букет. По-нашему, по-городскому, этот сюжет должен быть уложен в иную лексическую скорлупу.

- Какую?

- Ну хотя бы... Кабак. Почему бы нет? Кабак - это наше родное, исконное. Это именно то пространство жизни, в котором мы вечно у себя дома.

Ка-бак... Ка-б-б-б-ак... Каба-а-а-а-к...

Скорее всего так.

Он сидит за столом, зажмурившись, зажав уши ладонями: ради всего святого, прекрати так орать, ты ведь не под железнодорожным мостом...

- Но что же нам теперь делать?

Как что, азартно потирая руки, провозгласил Панин, сопротивляться; у текста есть автор, обязательно есть; единственно, что нам остается, это вступить с ним в творческую полемику.

- Когда у нас назначен визит в загородное имение Максимилиана фон Хойне?

- На конец недели.

- Очень хорошо. Мы непременно поедем туда.

- Зачем?

- Надерем Максу задницу. Так кажется, принято выражаться на современном языке. Пусть поделится с нами секретами творческого метода и собственными представлениями о жанре.

Он резко поднялся, распрямился, потянулся.

- Это будет о-о-о-чень хороший эпизод. Согласно оригиналу, я должен буду там налакаться до потери сознания, а он, воспользовавшись моим забытьем, залезть к тебе в постель. Далее, если строго по Фоссу следовать, он должен будет трахнуть и меня. Вот мы и поглядим, насколько твердо он знает текст, - постоял в раздумье, схватил со стола бутылку, хлебнул из горлышка. - Сказать по правде, я сейчас страшно завидую кому-то из верховных нацистов, изрекших гениальную фразу: «Когда я слышу слово «культура», то немедленно хватаюсь за пистолет». Не помнишь, кому она принадлежит?

То ли Геббельс, то ли Геринг, кто-то из них, то ли крошечный и худой, то ли огромный и толстый... Она толком не помнила.

- А к чему ты об этом вспомнил?

К тому, заметил, слегка остыв Панин, что когда я слышу словосочетание «современная городская культура», то испытываю примерно такие же порывы; беда состоит в том, что нет под рукой - за что схватиться.

- Ты это серьезно?

- Вполне. Ты просто кое-что упустила из виду.

- И что именно?

- А то, - мрачно произнес Панин, - что в нашем тексте уже как минимум три трупа, ты разве не заметила? - он подумал и добавил: - Хотя, возможно, уже и больше.

 Он отнес ее на руках в кровать, раздел, уложил... Она лежала смирно, в позе «солдатика», вытянув руки по швам и задрав подбородок, точно новобранец в горизонтально уложенной шеренге, и совершенно не подавала признаков жизни, так ему казалось. Все верно, подумал он, погружаясь в летаргию, мы не отпускаем из себя жизнь целиком, но оставляем крохотную часть ее тепла в себе - так древние люди, кочуя с места на место, несли в глиняных горшках хрупкий, едва теплящийся, огонь, не давая ему смяться и погибнуть, а на новом месте - на новом! - раздували из него большой и косматый костер. Этого огня-младенца, шевелящегося в глиняной колыбели, нам будет вполне достаточно, чтобы сохраниться до настоящей весны, до тепла.

Она шевельнула плечом, он понял смысл этого движения, тронул губами плечо. Ее рука легла ему на затылок; пальцы ее шевелились, прокапывая ходы в его всклокоченной шевелюре. Она открыла глаза, скосилась влево, к темному окну.

- Смотри-ка, он подглядывает.

- Кто? - не понял он.

Ах да, уже уселся на свое место наш опекун и наш гуру, уже перекатывает в ладонях свою жемчужину. Хитроумный китаец, слишком хитро-умный, его ветвистые, замысловатые каты, в имитации которых мы должны постигать высокое искусство любви, слишком утомительны, не так ли? Да. В конце концов смысл не в