Кабак - Василий Викторович Казаринов

- Сперва пообещай мне.

Все, что угодно, но что именно?

- Что не устанешь до утра. Что не проснешься. И не отойдешь.

Нет, не проснусь и не отойду, мне некуда идти, но и если б было куда, я все равно не тронулся бы с места, в пространстве малой жизни я у себя дома, здесь я могу почувствовать себя землей, вот именно твердью земной, пропитанной корневыми жилами деревьев, трав и кустарников, и вдруг услышать в себе неясный гул. Он будет зреть и нарастать, течь наподобие подземной реки, собирающейся в озеро, и медленно будет закипать в нем вода, шевеля почвы, расталкивая их, сдвигая и сшибая лбами, и так, свиваясь в клубок, грунты и пески, глины и черноземы, зачнут в себе энергию толчка - чувствуешь, толкнулась земля? Тебе не больно?

- Ничего. Уже ничего. Подожди... Не так резко. Вот так. Да.

Извини... Земля очень тонкий и хрупкий организм, ее очень легко вывести из состояния равновесия, и она начнет раздраженно шевелиться, раскачивать присосавшиеся к ней дома и виадуки, мосты и супермаркеты, площади и на площадях памятники, пагоды и синагоги, бордели и кинотеатры, биржи и атомные электростанции, ДЭЗы и рестораны, магазины готового платья и издательства, театры и пивные, картинные галереи и общественные туалеты, и все прочие примитивные, паразитирующие на чужой крови микроорганизмы, - расшевеленный, он вдруг захочет одним толчком стряхнуть с себя этих гнид и пиявок - чувствуешь толчок? И еще один, и еще. Теперь уж землю не остановить, сестра моя, смотри: наша кожа пошла трещинами, а из них со свистом рвется горячий пар, и Останкинская телебашня согнулась напряженной дугой, как спиннинг, на крючок которого попался большой судак, звезды кремлевские впорхнули со шпилей и укрылись в стане звезд небесных, Садовое кольцо изогнулось восьмеркой, дома у нас в Агаповом тупике плавной волной полегли, как домино в «эффекте домино», и наш дом, конечно же, тоже: рухнуло все, обрушилось, обвалилось - жива ли ты, сестра, под обломками, цела, дышишь? Дышишь... Часто-часто, скорострельно, дыхание перекатив в прощальный крик, долгий, медленно остывающий и опадающий.

- В самом деле - как землетрясение.

- Ты куда?

- В ванную...

- Ага... По дороге водку захвати.

- Я с тобой сопьюсь.

- Нет, совсем наоборот. Так мы сохранимся.

- Как змеи в спирту?

- Почему бы нет?.. Тебе не больно было? Ты так кричала.

- Дурак ты, Панин, тебе в самом деле только с карлицами спать... Конечно нет, не больно. Я в ванную сбегаю.

- Ты уже? Так быстро?

- Да я и не собиралась в ванной полоскаться... Ой, водку забыла.

- Черт с ней, сейчас я в ванну схожу. Захвачу...

- И как?

- Ничего, вода ледяная. Но это полезно для здоровья. Закаляйся, если хочешь быть здоров.

- Помнишь, ты как-то говорил?..

- Да мало ли. Я тут же забываю, что произношу.

- Нет, это ты вряд ли забыл. Ты сказал: мне от тебя ничего не нужно. В самом деле? Почему ты молчишь? Не молчи.

- Спи, сестричка, ты сама прекрасно знаешь, что это не так.

- Да, знаю... Спасибо. Теперь хорошо. А тебе? Ну вот и хорошо - опять земля ходит под ногами, опять толчки... Ах, бедный наш город, мы же только что снесли его, порушили, стерли с лица земли.

- Туда ему и дорога. Мы свой отстроим, свой.

- Когда?

- Когда станет немного теплее.

 Шум, грохот, чавканье железных челюстей - где-то за окном, внизу, во дворе.

- Мамочки, что это такое? - встрепенулась, приподнялась на локтях, прислушалась и рухнула на подушку.

Он выглянул в окно; день стоял серый, влажный, слегка подкисший, лужи в хрустящей обертке ночного ледка были матово-белы, немного выпуклы, как слепой глаз мраморной статуи.

- Помойку забирают...

Дворник, долговязый и худой, стоял чуть в стороне от каменного бастиона помойки, опершись на метлу, точно окаменевший рыцарь печального образа, и невыносимо, с ржавым посвистом, завывали качельки на детской площадке, баюкая какую-то беспризорной наружности девочку с грязным ртом, напоминающим обсосанный и брошенный в пыль леденец.

- О чем задумался?

- Да так... Мы знаем текст. Теперь хорошо бы еще понять язык, в каком он выполнен. Иначе мы вечно будем блуждать в нашем саду расходящихся тропок, находя умерших персонажей ожившими и наоборот - именно язык позволит нам ухватиться за время.

- У этого времени и у этого места должен быть свой особый язык?

Он кивнул: естественно, свой, вполне доступный городской среде, иначе этот текст не существовал бы.

Она пересекла комнату по диагонали, тронула корешок книги на стеллаже. Пока она шла, он наблюдал за ней и подумал, что ей не идет бродить голой. И стоять тоже не идет - она не знает, чем занять руки и куда их подевать. Наверное вообще - всякой женщине не идет: ходить или стоять. Голая женщина должна лежать. Что касается Муси, то ей идет медленно расплетать косу или сидеть, обхватив руками колени, склонив голову к плечу.

Будто испрашивая подсказки, она пустила книжные страницы веером.

- Нет... Ну что ты... Нет. Печатный текст сегодня - это уже и не текст вовсе. Этот язык благозвучен - оно конечно - но по сути он холоден и мертв, как латынь. Большинство городских жителей его уже не воспринимает.

- Ты не думаешь, - спросила она, откладывая книгу, - что этот наш автор представляет собой нечто такое, в чем однажды Николас заподозрил Кончиса.

- А в чем он его заподозрил?

Он понимал, что по теперешним временам признаваться в нелюбви к Фаулзу - это откровенный моветон, но он в самом деле не любил этого блестящего романиста... Почему? Наверное просто потому, что Фаулз пользуется в городе популярностью.

- Так в чем этот парень Кончиса заподозрил?

В том, что этот странный затворник есть романист-психиатр без романа, манипулирующий не словами, а людьми; что он гениальный мастер розыгрышей, освежила его ветхую память Муся.

- Не думаю... Мы не доросли до такого рода изощренности. Все, что в кабаке ни делается, должно иметь сугубо прикладное значение.

Она поставила книжку на место, подошла к пианино, откинула крышку; пальцы рассеянно