Пока пророки молчат - Денис Геннадьевич Лукьянов

– Понять бы, что это такое. – Брамбеус садится, пока Герман лезет за телефоном и, посматривая на военных, начинает снимать. – Но тут, черти возьми, похоже, все будет сложнее, чем с Диогеном.

– Что? – Герман не останавливает съемку, делает несколько шагов в сторону. Увеличивает до смазанных – и ведь камера лучше не возьмет! – лиц военных, потом до палатки.

– Ох уж эта молодость! Ох уж это образование! – цокает языком Брамбеус.

– У вас какой-то ограниченный набор шуток и причитаний. На третий раз они станут уже надоедать. – Герман разворачивается, снимает его. Думает – захочет закрыть лицо, но Брамбеус улыбается, машет в камеру.

– Вот вам и для видео полезно будет, – Брамбеус приглаживает волосы с легкой проседью у висков. Задирает подбородок, с умным видом поднимает указательный палец вверх. – У нас в археологии так иногда говорят: ты можешь найти бочку, но никогда не найдешь в ней Диогена. Понимаете? Точнее, на видео лучше так будет сказать, хоть народ посмеется – смекаете?

– Не совсем, капитан. – Герман увеличивает кадр. Брамбеуса видно по пояс.

– Чтобы доказать, что мы нашли бочку, нам в принципе мало что нужно, даже если это обгоревшие остатки бочки. – Брамбеус встает. – Мы даже можем узнать, что там когда-то жил какой-то человек, спасибо биологам, куда мы без них, а! Поймем, что он ел и чем испражнялся. Но мы никогда не сможем сказать, что там жил именно Диоген. Если у нас нет письменных источников об этом Диогене. Ну или если он не подписал ее изнутри, как куртку ребенка в детском садике! Да и то, будет имя как имя. Какой-то хрен с горы! Кто такой, чем занимался – непонятно. – Он смеется, тыльной стороной ладони трет щетину. Указывает рукой на баобаб – кажется, пара военных уже внимательно наблюдает за ним и Германом. – И тут то же самое. Мы точно понимаем, что это – баобаб. В Судане. В пустыне. Сюрпрайз-сюрпрайз! Но пока мы не найдем никаких письменных источников о нем… мы вообще не поймем, что это такое. И не докажем, что это – нечто большее, нежели обычный баобаб.

– Думаете?

– Вы золотые листья на деревьях часто видите?

– Нет.

– Вот и я тоже! Все, конец съемки, есть охота, – Брамбеус взмахивает рукой. Словно повинуясь его команде, Герман перестает снимать. Сам устал – голодный желудок дает о себе знать спазмами. Пока они уходят от баобаба – военные, кажется, расслабляются, – Герман пытается вспомнить, читал ли он где-то в ворохе новостей о Субании про баобаб? Вряд ли бы о таком умолчали. Но, кажется, кроме слов «непризнанное государство», «религиозность», «чистая земля» и «откровение», никто ничего не знал – повторяли друг за другом, переписывая переписанное. А сами не додумывались приехать. Боялись или не успели? Даже имени местного лидера – ни имени, ни титула, кто он там, великий визирь, темный властелин, король, президент? – нигде не указывали. Но Герман, кажется, догадывается, кому именно принадлежит белая палатка. И очень хочет это проверить. А еще – поговорить с ним, местным заводилой. Или, быть может, с ней? На камеру. Вот это – успех. И скучные наборы новостей запестрят новыми цитатами – цитатами, добытыми им как сокровище старины. Не за этим ли он приехал?

За этим. И не за этим – тоже.

Все же поели из коричнево-синих тарелок с обломанными краями – тушеное мясо с сорго[10]; закусывали кисрой[11], запивали горячим чаем – кипяток и до смеха знакомые пакетики. Брамбеус встал из-за стола первым, протянул руку, крепко пожал, бросил «Не прощаюсь» и, взяв сумку, ушел. Герман еще долго ковырялся погнутой ложкой в тарелке и думал – а что дальше? Все слиплось, как бывает: стоит достигнуть цели – и уже не знаешь, к чему стремиться дальше, что делать – даже маршрут не построить. Ради чего стараться? Герман вспоминает присказку, то ли засевшую в голове после какого-то фильма, то ли вычитанную в учебнике по философии: случайности не случайности, все сплошь паутина, усеянная алмазами, обернешься – увидишь в них отражения событий, происходивших, казалось бы, спонтанно, но пунктирной линией ведших именно к этому моменту.

И Герман позволяет себе блуждать. Расплачивается, забыв про сдачу, выходит, включает телефон и снимает Субанию, какая она есть. Обычной. Приземленной. Скучной. Неужто весь сыр-бор из-за одного только чудного баобаба? В какие невероятности люди готовы поверить после великих потрясений – все кажется знамением: от сбивающихся в стаи птиц до падающих только решкой вверх монеток. Городу нравится быть в кадре: свет эффектно ползет по домам, так же эффектно засвечивает камеру, и Герман, смотрящий сквозь телефон, цепляется за детали – потертую вывеску, треснувший таз, полный замоченного, набухшего белья, оставленные кем-то сандалии; пахнет едким стиральным порошком, горелой древесиной, канализационной жижей.

Герман останавливает съемку, уперевшись в здание с непривычной, абсурдной – по-английски, большими красными буквами на зеленом фоне бьет по лбу надпись: «СУПЕРМАРКЕТ».

Герман позволил себе случайности. На осознанные шаги нет сил, найти бы ночлег, поспать, терпя жуткие кадры сна, но хочется чувствовать город-государство, как в первый день путешествия или командировки, когда ходишь пешком до потери пульса, знакомишься с каждым камушком, слушаешь еле слышные рассказы чужого до того города, и так роднишься с ним, что, посреди ночи вернувшись в отель, хотя планировал поцеловать кровать пораньше, можешь только упасть с горящими ногами и уснуть, забыв раздеться; и город в благодарность за такое теплое, близкое знакомство наполнит сны витражными, расплавленными красками.

Еще раз смотрит на табличку – усмехается. Будто бы и не «СУПЕРМАРКЕТ» там вовсе, а «ВОЛШЕБНИК ГУДВИН» – купите волшебство, исполните заветное желание, кому мозги, кому сердце, кому храбрость, все есть у меня, пока играете по моим правилам!

Герман заходит в магазин.

От товаров на полках слепнет, как слепли от изумрудов, топазов, алмазов, рубинов и бесчисленного золота воры падишахских сокровищниц. Этот «СУПЕРМАРКЕТ» – изнутри обычный пригородный магазин, тесно, душно, кондиционер работает вполсилы, – такой сокровищницей и притворяется: блестящие красным банки кока-колы, полки синих, зеленых, розовых упаковок печенья, пачки насыщенных хлопьев, быстрый завтрак три в одном, с единорогами и космическими звездочками, алкоголь в красивых, как сказал бы его бывший начальник, «премиальных» бутылках… И странный запах то ли ладана, то ли каких других благовоний, то ли вовсе подделанного под лучшие бренды дешевого парфюма, концентрированного до слезящихся глаз. В этом бесконечном ослепительном лабиринте соблазнов всего одна эбеновая девушка в ярко-фиолетовой, чересчур европейской футболке до пупка; застыла у полки со сладостями: из Америки и Японии, из Канады и Германии – со всего мира.

– Ай-я! – будто ломается старый часовой механизм. Герман вздрагивает. За прилавком, у кассового аппарата, широко раскинув руки, появляется пузатый хозяин в льняном зеленом пиджаке и