расположились около зеленой походной палаточки; мы спорили о книгах Жан-Пьера Фэ и Филиппа Соллерса, темнота создала эффектный фон для огня, разведенного под решеткой с кусочками жаркого и прежде невидимого за деревьями, прокрасилась золотистыми переменчивыми отсветами, падавшими на стволы деревьев и расширявшими границы сада; думаю, в этот миг я и увидел Сильвию в первый раз, я сидел между Борелем и Раулем, дальше были Хавьер, Магда и Лилиан, а Нора сновала взад-вперед, приносила тарелки и приборы к нам на круглый стол под липой. Странно, конечно, что меня не представили Сильвии, но она была такая юная и, возможно, предпочитала держаться особняком; я понял, почему Нора и Рауль промолчали: видимо, Сильвия переживает трудный возраст, отказывается играть во взрослые игры, предпочитает властвовать либо принимать поклонение детей, собравшихся возле зеленой палатки. Разглядеть Сильвию толком я не мог, огонь ярко освещал одну сторону палатки, там она и стояла, нагнувшись над Рено, вытирала ему лицо платком или тряпицей; я увидел ее ноги выше колен, отполированные солнцем, легкие и в то же время четкие, как стиль Франсиса Понжа, о котором говорил мне Борель; ниже колен их скрывала темнота, лица и стана мне тоже не было видно, но длинные волосы поблескивали, когда огненные языки удлинялись, волосы тоже отливали темным от времени золотом, вся Сильвия была, казалось, выдержана в тонах пламени, густоцветной бронзы; мини-юбка щедро показывала ноги, а Франсис Понж был непростительно забыт молодыми французскими поэтами, и только теперь, стараниями группы «Tel Quel», его признали мэтром; и никак не спросить, кто же Сильвия, потому что она была не с нами, к тому же свет костра обманчив: может быть, ее тело обогнало возраст, зéмли сиу для нее — все еще естественная среда обитания. Рауля интересовала поэзия Жана Тардье. И нам пришлось объяснять Хавьеру, кто такой Тардье, чтó пишет; когда Нора налила мне пастис в третий раз, я не мог спросить ее о Сильвии, спор был слишком пылкий, и Борель ловил каждое мое слово, словно откровение. Я разглядел низенький столик, который поставили возле палатки, чтобы дети поужинали отдельно; Сильвии там уже не было, но палатку окутала темнота, и, возможно, Сильвия сидела в дальнем углу или прогуливалась между деревьями. Поскольку я должен был принять участие в обмене мнениями по поводу масштабности экспериментов Жака Рубо, то почти не успел удивиться, почему меня так интересует Сильвия и почему ее внезапное исчезновение вызвало у меня какое-то двусмысленное беспокойство; когда я досказывал Раулю свои соображения по поводу Рубо — новая вспышка костра, мимолетное появление Сильвии. Она прошла мимо палатки, ведя за руки Лолиту и Альваро; за ними следовали Грасиэла и Рено, они плясали и скакали, напоследок снова перевоплотившись в индейцев сиу; Рено, само собою, грохнулся носом, и Лилиан с Борелем так и взвились при первых звуках рева. Из темноты послышался голос Грасиэлы: «Ерунда, уже прошло!» — и родители снова включились в беседу с той непринужденностью, которая дается каждодневной повторяемостью такого рода травм в жизни индейцев; теперь разговор вертелся вокруг экспериментов Ксенакиса, есть ли в них смысл; у Хавьера они вызывали интерес, который Борелю казался преувеличенным. За плечами Магды и Норы я видел вдалеке силуэт Сильвии, она снова наклонилась над Рено, показывала какую-то игрушку ему в утешение; костер высвечивал ее ноги и профиль, я угадал точеный носик с подрагивающими ноздрями, губы, как у архаической статуи (но разве Борель не задал мне только что какой-то вопрос по поводу одной кикладской статуэтки, утверждая, что я упомянул о ней первым, и разве замечание Хавьера о Ксенакисе не перевело разговор на другую тему, существенно значительнее?). Я почувствовал, что в это мгновение если уж хочу узнать что-то новое, то лишь одно — какова Сильвия, хочу узнать, какова она на близком расстоянии, без магии огня, пускай себе окажется, что вполне возможно, заурядной и застенчивой девчушкой, либо пускай докажет, что достойна своего же силуэта, настолько живого и прекрасного, что лучше уж оставался бы только видением; я хотел было поделиться всем этим с Норой — я с давних пор ей доверяю, — но в этот миг Нора исполняла свои обязанности хозяйки, раскладывала бумажные салфетки, не забывая, впрочем, настаивать, чтобы Рауль без промедления купил какую-нибудь пластинку Ксенакиса. Из владений Сильвии, снова невидимой, явилась Грасиэла-всезнайка; я пустил в ход надежную приманку — улыбку, а также руки — помог ей устроиться у меня на коленях и, сделав вид, что внимаю волнующему описанию мохнатого жука, сумел выключиться из разговора таким образом, что Борель не расценил это как невежливость; и как только представилась возможность, тихонько спросил Грасиэлу, не ушибся ли Рено.
— Да нет, глупый ты, ерунда. Вечно падает, ему же только два года, не понимаешь, что ли? Сильвия ему приложила мокрый платок к шишке.
— Грасиэла, а кто она — Сильвия?
Грасиэла поглядела на меня с некоторым удивлением.
— Подружка наша.
— Она что, дочка кого-то из этих сеньоров?
— Ты совсем того, — сказала совершенно справедливо Грасиэла. — Сильвия — наша подружка. Ведь правда, мама, Сильвия наша подружка?
Положив последнюю салфетку возле моей тарелки, Нора вздохнула:
— Шла бы ты к детям и оставила бы Фернандо в покое. Фернандо, если она начнет про Сильвию, конца не будет.
— Почему, Нора?
— Потому что они с тех пор, как ее выдумали, все уши нам прожужжали своей Сильвией, — сказал Хавьер.
— Мы не выдумали, — сказала Грасиэла, резко крутанув обеими руками мое лицо к себе, чтобы извлечь меня из мира взрослых. — Вот спроси Лолиту и Альваро, увидишь.
— Но кто она — Сильвия? — повторил я.
Нора уже отошла, а потому не расслышала, Борель снова спорил с Хавьером и Раулем. Грасиэла пристально глядела мне в глаза, губы выпятились хоботком — то ли насмешливо, то ли всезнающе.
— Говорят же тебе, дурачок, она — подружка наша. Играет с нами, когда хочет, только не в индейцев, в индейцев не любит. Она уже совсем большая, понял, вот и возится с этим Рено, а ему только два года, и он делает в штанишки.
— Она с сеньором Борелем приехала?