Пока, до завтра! - William Maxwell

– очень хрупкий дворец из спичек. Достаточно было малейшего неверного движения – и вся секция крошечной конструкции обрушивалась. И мы каждый раз начинали заново. Не знаю, почему в итоге во дворце поселился спинной хребет в клетке – точно такой же хребет эта женщина продала мне в одну из тех первых ночей, когда она встречалась мне на улице, и птица-скелет – таких птиц она увидела в ту ночь, которая завершилась крушением нашей совместной жизни, птиц-скелетов, что порхают с радостными криками в четыре часа утра высоко-высоко над прудом прозрачной зеленой воды, где в грандиозном зале без крыши плавают невозможно изящные белые скелеты рыб. В центре возвышаются леса башни, возможно, недостроенной, а может, поскольку крыша ее разрушена, еще и сломанной. На другой стороне появилась статуя женщины, в которой я узнаю свою маму, точь-в-точь какой она бывает в моих самых ранних воспоминаниях. Меня тревожила загадка ее длинного черного платья, достающего до пола; платье казалось мне частью ее тела, оно пробуждало во мне чувство страха и смятения…»

Мне кажется, я помню, как зимним днем отправился в новый дом и увидел снег, падающий сквозь чердак в спальни на верхнем этаже. А может, ничего такого со мной не было, ведь я точно знаю, что в альбоме с фотографиями, который бесследно исчез, была фотография дома, сделанная в обстоятельствах, аналогичных тем, что я описал, и, возможно, вспоминаю я этот снимок, а не свой личный опыт. То, на что мы – или, по крайней мере, я – с уверенностью ссылаемся как на воспоминания, – мгновения, эпизоды или факты, обработанные закрепителем и тем самым убереженные от забвения, – на самом деле представляет собой истории, которые бесконечно пересказываются у нас в голове и часто видоизменяются по мере пересказывания. Жизнь невозможно принимать всю целиком, слишком уж много в ней сталкивается эмоциональных интересов, и, может быть, задача рассказчика – перетасовать события таким образом, чтобы принятие все-таки стало возможным. Так или иначе, рассказывая о прошлом, все мы врем как дышим.

Пока не установили лестницу, посреди дома зияла дыра, и, чтобы попасть на второй этаж, приходилось пользоваться шаткой приставной лесенкой плотников. Однажды я сверху заглянул в эту дыру и увидел, что внизу на груде досок стоит Клитус Смит и смотрит на меня. Наверное, я сказал ему: «Залезай». В любом случае он залез. Мы стояли и через квадратное отверстие, которое в один прекрасный день станет окном, смотрели на незажженный уличный фонарь, а потом поднялись по другой лестнице и ходили по уложенным горизонтально доскам с сечением два на шесть, широко расставив руки и покачиваясь, как цирковые акробаты на натянутой проволоке. Мы могли упасть, пролететь весь дом насквозь до самого подвала и сломать себе руку или ногу, но мы не упали.

Мальчишкам мало надо, чтобы здорово ладить друг с другом, если, конечно, они вообще поладили. Я был рад его компании и очень доволен, когда на следующий день он пришел опять. Если бы я сейчас увидел его таким, как тогда, может, я бы его и не узнал. Кажется, я помню его улыбку и что для мальчика тринадцати лет у него были очень крупные ступни и ладони. А еще Клитус Смит – это не настоящее его имя.

Мы были знакомы, потому что учились в одном классе? Пытаюсь представить себе, как он стоит у доски, и не могу. Так давно это было. Может, мы состояли в одном скаутском отряде и, значит, той осенью вместе штудировали пособие для бойскаутов, тренировались вязать прямой и мертвый узлы и бегущий булинь и размышляли, за какую еще нашивку стоит побороться? Ответа у меня нет. Я знаю только, что мы были знакомы. Откуда-то. И день за днем играли вместе в этом недостроенном доме, рискуя сломать себе шею и вдыхая кислый запах опилок, стружки и свежераспиленных досок.

Девятая улица была продолжением дома, абсолютно безопасным местом. Там ко мне никто никогда не цеплялся. А вот когда я выходил за пределы Девятой, могло случиться всякое. Перед уроками и на переменах школьный двор был во власти восьмиклассников. Они бывали то снисходительно-добродушными, то озлобленными, то говорили гадости о девочках, то зацикливались на совершенствовании мастерства в каком-нибудь виде спорта. Иногда, если было не лень, могли загнуть мальчишке помладше руку за спину или подставить подножку, когда тот пробегал мимо, и, если он падал и расшибался, они были счастливы не меньше четверти часа, но внимание их редко надолго задерживалось на ком-нибудь одном.

Оглядываясь назад, я, кажется, вижу отчетливо, что сам навлекал на себя все свои беды. Начать с того, что я был худой как палка. В любой игре, предполагающей соревнование, сознание мое впадало в ступор, меня почти парализовало. Не было никаких сомнений в том, что бейсбольный мяч выскользнет из моих всполошенных пальцев. Никто не хотел брать меня к себе в команду. Я был тот еще фрукт. К тому же у меня имелась скверная привычка: когда вызывали на уроке, я всякий раз давал правильный ответ. За это я получал улыбку одобрения от учительницы, ну и радостно было видеть свое имя на доске почета. Гораздо меньше радости приносило то, что от школы до дома меня преследовали двое сыновей шахтеров, которые учились со мной в одном классе только из-за того, что им никак не удавалось улизнуть от инспектора по надзору за посещаемостью. Мне нигде не было от них покоя – ни в классе, где они не сводили с меня глаз, ни в школьном дворе, где они плясали вокруг меня, толкали, пока я не потеряю равновесие, и пытались вынудить меня дать сдачи, чтобы уже от души со мной разделаться.

Это каждый раз происходило на глазах у всей школы, у ребят, с которыми я рос, и никто ни разу не встал на мою защиту, никто не пришел мне на помощь – полагаю, отчасти из-за того, что они и сами были уязвимы и не желали тоже превратиться в объект для издевательств, но во мне явно было нечто такое, что буквально притягивало подобное обращение. Я понятия не имел, что со мной не так, и был не в силах это изменить, к тому же любая моя эмоция – ощущение собственной неуклюжести, страх, унижение, полный подростковый набор – тут же отражалась у меня на лице. Я был настолько легкой добычей, что просто удивительно, как это им не надоедало меня мучить. В четырнадцать лет школа для них закончилась, и я их больше никогда не видел. Куда еще они могли отправиться, кроме как в шахту