Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
— Давай поищем другую картинку, где видно поближе, — сказала Тересита. — Ты когда-нибудь видела мужчину?
— Нет, откуда? — сказала Ванда. — Я знаю, какие они, но где же я могла видеть? У них, как у детей, только больше, да? Как у Грока, но ведь он собака, это не одно и то же.
— Чола говорит, что, когда они влюблены, он становится в три раза больше, и еще тогда, когда происходит оплодотворение.
— Это чтобы были дети? Оплодотворение для этого, или это что-то другое?
— Какая ты дурочка, деточка моя. Посмотри, вот еще одна, почти такая же улица, только тут две голые женщины. Почему этот придурок рисует одних женщин? Смотри, кажется, они идут навстречу друг другу, и они незнакомы, и каждая идет по своей стороне улицы, ненормальные какие-то, идут голые посреди улицы, и никто им ничего не говорит, такого быть не может нигде в мире. А тут, посмотри, мужчина, но он одет и входит в дом, только и видно, что лицо и руку. А эта женщина одета в ветки с листьями, говорю, ненормальные да и только.
— Больше тебе ничего плохого не приснится, — заверяла тетя Лоренса, гладя ее по голове. — Вот уснешь сейчас и сама увидишь, что никаких снов не будет.
— Да, волосы у тебя есть, только мало, — говорила Тересита. — Странно, ты похожа на маленькую девочку. Раскури мне сигареты. Подойди сюда.
— Нет, нет, — говорила Ванда, пытаясь освободиться. — Что ты делаешь? Я не хочу, оставь меня.
— Какая ты глупая. Посмотри, сейчас увидишь, я тебе покажу. Я же ничего тебе не делаю, сиди спокойно и смотри.
Вечером ее отправили спать, даже не разрешив поцеловать тетушек на ночь, за ужином было тихо, как на картинках в альбоме, только тетя Лоренса то и дело поглядывала на нее и наполняла ее тарелку, позже послышалась пластинка тети Аделы и донеслись голоса, которые будто в чем-то обвиняли ее, Те lucis ante terminum; но она уже и так решила покончить с собой, и ей захотелось заплакать при мысли о том, как тетя Лоренса найдет ее мертвой и все будут горько раскаиваться; она покончит с собой, бросившись с крыши в сад, или вскроет вены лезвием «жилетт» тети Эрнестины, но не сейчас, потому что еще нужно написать предсмертное письмо Тересите о том, что она прощает ее, и еще одно, учительнице географии, что она дарит ей атлас в переплете; хорошо еще, что тетя Эрнестина и тетя Адела не знают, что они с Тереситой ходят на вокзал смотреть, как приходят поезда, и что по вечерам они курят и пьют вино, и особенно о том вечере, когда она возвращалась от Тереситы и, вместо того чтобы идти прямо домой, как ей велели, сделала большой крюк, и к ней подошел человек в черном и спросил, который час, — как в том кошмаре, лучше бы это и был кошмар, о Боже всемогущий, — прямо на повороте в переулок, который упирался в изгородь, опутанную плющом, и поначалу она даже не сообразила (лучше бы это был кошмар), что человек держит руку в кармане черного костюма, пока он не стал медленно вытаскивать ее из кармана, а сам спрашивал, который час; рука была будто из розового воска, с прямыми, чуть растопыренными пальцами, она застряла в кармане пиджака и толчками высовывалась оттуда; и тогда Ванда бросилась бежать от этого переулка, но она почти не помнила, как бежала и как убежала от этого человека, который хотел оттеснить ее в глубину переулка, — тут у нее был как бы провал, потому что в тот момент не было ничего, кроме ужаса перед искусственной рукой и губами, вытянутыми в ниточку, ни до, ни после ничего не было, — и самое плохое, что она не могла рассказать тете Лоренсе, что это был не только сон, потому что она уже ни в чем не была уверена, и ей было страшно, и все у нее путалось, и Тересита тоже, и единственное, в чем она была уверена, что тетя Лоренса была рядом с ней на кровати, обнимала ее и обещала спокойный сон, гладила по голове и обещала.
— Ведь правда, тебе нравится? — спросила Тересита. — А еще можно вот так, смотри.
— Нет, нет, пожалуйста.
— Да нет же, так еще лучше, так чувствуешь в два раза сильнее, Чола так делает, и я тоже, — правда, тебе нравится, не обманывай, — если хочешь, ляг вот здесь и делай себе сама, как тебе нравится,
— Спи, дорогая, — говорила тетя Лоренса. — Увидишь, тебе ничего не приснится.
Но это была Тересита, которая склонялась, прикрыв глаза, будто вдруг страшно устала после всего, что показала Ванде; она была похожа на светловолосую женщину на голубом канапе, только Тересита моложе и с темными волосами, и Ванда вспомнила другую женщину на одной из картинок, которая смотрела на зажженную свечу, хотя в стеклянной комнате сияла лампа в безоблачном небе, и казалось, что улица с фонарями и мужчина вдалеке сейчас войдут в комнату, станут ее частью, как почти на всех картинках, хотя ни одна из них не казалась такой странной, как та, которая называлась «Барышни из Тонгреса», ведь demoiselles по-французски означает барышни; и пока Ванда смотрела на Тереситу, которая дышала так тяжело, как будто очень устала, это было все равно что смотреть на картинку с барышнями из Тонгреса (должно быть, это название места, потому что пишется с большой буквы): барышни обнимались, одна была в голубой, другая в красной тунике, но под туниками ничего не было, у одной девушки грудь была открыта, и она ласкала другую девушку, — у обеих были длинные светлые волосы и черные шапочки, — и она ласкала ее там, где кончается спина, так, как делала Тересита; а лысый человек в сером плаще был похож на доктора Фонтана, к которому водила ее тетя Эрнестина, и доктор, поговорив наедине с тетей Эрнестиной, сказал Ванде, чтобы она разделась, ей тринадцать