Песни джиннов - Роман Валерьевич Михайлов

не сможет вернуться. Он скитался по Китаю, Непалу и Индии, попал в индийскую секту, поменял имя, после чего прилетел в Америку. В один день он направился на Випассану в небольшой городок, заблудился, подошел к прохожему, показал карту на телефоне, спросил, как добраться. Этот прохожий, обитатель тихого захолустья, взял телефон и пожелал, чтобы Р. отдохнул – так и сказал, типа отдыхай, парень. Ну телефон надо ведь вернуть, завязалась потасовка, приехал мент на машине и сказал Р., чтобы тот исчез в течении десяти секунд. Р. ответил, что ничего дурного не сделал, а этот чел только что собирался отжать его телефон, там были камеры, на которых все это должно быть видно, но мент повторил и добавил, что, если тот не свалит прямо сейчас, он его арестует. Р., как справедливый человек, ответил: «Арестовывай, я ничего плохого не сделал». Дальше мент повалил Р., надел наручники и отвез в место, где Р. полностью раздели, отняли одежду, нацепили оранжевую робу и браслет и дали кучу бумаг на подпись. А когда Р. сорвал этот браслет и отказался подписывать бумаги, его отвезли в тюремную дурку, набросили одноразовую накидку как из туалетной бумаги и кинули в холодную камеру, где он плакал и орал, и всем было безразлично. Там был целый круг из таких камер и вопящих от беспомощности людей. Почему-то его определили как суицидника, которому не полагается одежда. Возможно, у них такая традиция, и они лечат суицидников холодом и унижением, намекая на то, что они уже умерли. Дальше Р. рассказал о судебном процессе, о том, как его загоняли в какие-то стойла, как никто не хотел ничего слушать, как он оказался в агрессивном кафкианстве, которое ничуть не похоже на то, что показывается в кино, где «вы имеете право на адвоката» и так далее, – никакого адвоката, никакого звонка в посольство, а только потоки людей, на которых остальные люди смотрят как на вшей, полное бессилие и давящий кошмар. После этого он пересмотрел Америку, но остался там жить, борясь с ненавистью в себе.

13 ноября

А весь Дели сегодня в смоге, отменяются полеты, над городом будто вытряхнули гигантский мешок с черной пылью. Город сливается с облаками, очертания теряются, вереницы утренних машин поглощаются темным небом.

Говорят, это последствия Дивали, так каждый год: сначала устраивают фейерверки, затем в них сами задыхаются.

Сегодня мы с Л. долго обсуждали оптику. Мы собирались снимать на анаморфоты, на линзы типа Кова, но, пересмотрев несколько фрагментов и световые пробы, закрались сомнения. У нас ведь документальный стиль, он предполагает спонтанное существование не только актеров, но и пространства, без лишней постановочности. А если фонари размазываются по экрану, это отвлекает. Это выглядит как легкий выпендреж. Складывается впечатление, что между зрителем и происходящим расположено еще одно стекло, непонятно зачем. Как дополнительное напоминание, что все это нереально.

Я предложил использовать старую советскую кинооптику, на которую мы сняли «Путешествие». Она задает умеренную мягкость и не отвлекает.

Эта мягкость сглаживает даже движения, погружая все видимое в плотный воздух. Как широкая одежда скрывает недостатки тела. Излишняя контрастность отрезвляет, выбрасывает из сна, скидывает иллюзии. Тебе эту сказку читала не Шахерезада, а старшая медсестра, и это была вовсе не сказка, а правила поведения в отделении.

Линзы похожи на глаза китов, страдающих галлюцинациями.

Подходишь к киту, вглядываешься в его глаз, а твое отражение там размывается, фонари за спиной расползаются в хаотичных бликах.

Если в тяжелых глазах китов видятся световые грибы, то ясное дело, это анаморфоты.

14 ноября

На хинди прошлое – бхууткаал, то есть буквально «время призраков». Те, кого мы видим на экране – призраки, они все это делали «тогда», но создается иллюзия, что это происходит сейчас, ты садишься в темном зале и проживаешь все это заново. Есть существенная разница между музыкой и кино: музыку или ее подобие можно исполнить заново, а с кино такое практически невозможно. Кино случилось во «времени призраков», мы можем лишь прожить его снова в нашем созерцании. Джинны бродят по пустырям и снимают свои фильмы.

Сегодня посмотрели фильм «Утренние поезда» 1963 года.

Здесь такие раскаты, будто все копится-копится, а затем взрывается. Над землей висит огромное ведро, оно собирает дождь, и когда переполняется, переворачивается, и вся скопленная вода сплошняком падает на землю. Собаки, буйволы и птицы застывают в ужасе, а люди наслаждаются прохладой. И все-все питаются запретными ароматами – они запретны, ведь их в обычной жизни нет, они просачиваются только при ливнях.

Ошалевшие животные и довольные люди вылезают из укрытий и вдыхают. Во время таких вспышек здесь выключается электричество, перестают работать кондиционеры, и вскоре дождевая свежесть заканчивается, воздух становится липким и тяжелым для дыхания.

15 ноября

Л. написал, что сценарий этого фильма может походить на партитуру и напомнил о вертикальном монтаже из статей Эйзенштейна. Монтажная схема и музыкальная схема соединяются и становятся образным путеводителем. Это можно реализовать, если сначала услышать фильм. Например, во сне. Пробудиться, задержав ту мелодию из слоев тамошнего существования, записать ее в нотах и подстроить всю образность под получающееся чередование.

Включил местный фильм. Видимо, очень популярный. Уже не первый раз сталкиваюсь с подобным. Кадры сменяют друг друга почти каждую секунду, ракурсы кажутся случайными, а еще используются удивительные ускорения и замедления, застывающие капли пота, летящие с волос, или капли крови, с дальнейшими промотками, с очевидной закадровой музыкой – такие клипы по два часа, цветастые мельтешения с яркими и напыщенными формами. Как джангл 180bpm, внутри которого еще и рассказывается история. Кажется, что человеческая психика не способна такое воспринимать без дополнительных стимуляторов. Если закинуться чем-то, можно посидеть и покивать, а так… не знаю.

Хотя нет. Человек принимает практически любой ритм, даже тот, что поначалу кажется невозможным. Достаточно погрузиться на пару дней и распробовать. Человеческий вкус способен принять что угодно, даже самые диковинные россыпи образов и звуков, самые неестественные колебания, не имеющие ничего общего с сердцебиением и дыханием. Если человек свыкается с болью, холодом и голодом, что уж говорить о ритме.

Киновкус у человека формируется под влиянием разных обстоятельств. Человек и сам не замечает, как его подхватывают и уносят ритмические и образные потоки, как его обкалывают мелкими иголками и вводят растворы.

Мне физически тяжело смотреть то, во что не дают вглядываться. Если перед лицом стоит некто, постоянно щелкающий пальцами, а порой и проводящий этими пальцами по глазам. Но, думаю, недели смирения будет достаточно, чтобы привыкнуть и даже извлечь какую-то радость.

Начинает казаться, что Болливуд – это метафора. Никто не знает границ и форм, никто его толком не видел: это же не только